Шагнуть под арку было страшновато, но на каком-то внешнем, рассудочном уровне. Ледяная пустыня внутри Ольги давно уже заморозила настоящее чувство страха — то, от которого дрожат колени, слабеют руки и выступает холодный пот. Как будто организм забыл, как вырабатывать адреналин. Анне явно приходилось хуже — она то и дело пыталась рефлекторно вытереть пот со лба, хлопая тыльной стороной перчатки по плексигласу шлема. Мигель нервно вертелся и перетаптывался, Андрей стоял спокойно, но был несколько бледноват.
Гудела Установка, вибрировал пол — из рабочей камеры это воспринималось заметно внушительнее, чем из аппаратной.
— Есть прокол! — сказал динамик на стене. — Вперед, товарищи!
Ольга пошла первой.
— Это тот самый УАЗик? — спросил я Андрея, глядя на старый зеленый «козел» с мягким верхом. Машина была слегка подлифтована и стояла на больших зубастых колесах.
— За него ты Сергею должен?
— Ну, скорее, за обстоятельства, при которых я его получил… Но да, этот. Только он теперь с пустотными резонаторами.
Я заглянул под кузов и увидел капитально закрепленные на раме волноводы и пластины.
— А ничего более… Основательного не нашлось?
— Например?
— Ну… не знаю… БТР? Представляешь — БТР с резонаторами! Броня! Пушка! Танк беспредела!
— БТР жрет топливо, как бизон, не очень надежный, неповоротливый и им надо уметь управлять, — сказал рослый мужик средних лет, вытирающий грязные руки ветошью. Я и не заметил, как он подошел. — А индукционные винтовки все равно шьют его навылет. И смысл?
Он с сомнением посмотрел на вытертую руку, и, поколебавшись, подал ее мне запястьем вперед.
— Иван, здешний главмех.
У меня был день открытий — я получил допуск в «Цех номер один». Оказалось, что попасть в него можно только через портал Установки. Тупиковый фрагмент, который специально не стали присоединять. Одна точка входа, космический мороз на поверхности — враг не пройдет и шпион не пролезет. Нет солнца, на поверхности минус сто, все производство упрятано в огромные подземные катакомбы, выстроенные неизвестно кем и зачем. Или известно — но не мне. Мне вообще показали самый краешек — один, хотя и большой, зал. Где-то дальше хранились главные технологические секреты Коммуны — производство акков, планшетов, УИНов, хитрых винтовок и бог весть еще чего.
Иван оказался довольно приятным собеседником и, пока будущую «Тачанку 2» готовили к выезду, пригласил нас в гости. Как я подозреваю, в основном для того, чтобы мы не шлялись по подземельям и не увидели чего-нибудь лишнего. Андрей был этим здорово раздосадован, а я ничего другого и не ожидал. Коммуна немного параноидальна, но у нее, надо сказать, есть к тому причины.
Оказалось, у него просторная уютная квартира — вот только без окон, потому что все под землей. Здесь я впервые за долгое время увидел настоящую кухню — на ней хлопотала его жена, симпатичная женщина лет сорока, которая нам искренне обрадовалась.
— Приятно увидеть новые лица, а то живем, как барсуки в берлоге! Сейчас разогрею борщ, покормлю вас…
Вокруг ее ног отирался удивительно крупный сиамский кот, многозначительно намекая, что кормить надо не только гостей.
У них было двое детей — старшая дочь, Василиса, почти взрослая, и сын — лет десяти. Я удивился, что они живут с ними тут, в изоляции, не ходят в школу.
Иван помрачнел и сказал, что это их выбор, и он не хочет его обсуждать. Правда, узнав, что я не коммунар, а «эспээл», оттаял — оказалось, мы с ним товарищи по судьбе. Он тоже попал сюда с присоединившимся фрагментом. Попал неудачно, фрагмент надолго завис, они с семьей чудом выжили.
Андрей заерзал, извинился, сказал, что ему срочно надо в Коммуну и слинял. А я остался — Иван выставил бутылочку, объяснил, что сам делает какой-то волшебный дистиллят, и что нам, «эспээлам», есть о чем потрындеть. А машину, мол, я и завтра заберу, ничего ей не сделается.
Под бутылку мы разговорились. Он оказался бывший моряк-подводник, специалист по паросиловым и электрическим установкам. Пришелся тут очень к месту и быстро занял один из ведущих технических постов. Коммуна каждому находит место — кадровый дефицит. Правда, в отличие от меня, он был этим не слишком счастлив.
— Ты видишь фасад, — сказал он, наливая очередную рюмку. — А я чиню спрятанные за ним механизмы. Думаешь, почему дети тут со мной, на вахте, солнца по полгода не видят?
— Не знаю, — искренне ответил я. — Я работаю здесь с детьми, и они мне нравятся. И с твоими бы работал.
— Хорошие там, — он почему-то ткнул пальцем в потолок, — дети?
— Хорошие! — уверенно сказал я. Я был уже прилично пьян, но в этом не сомневался. За детей я готов простить Коммуне многое.
— А почему? — Иван тоже поднабрался, хотя чувствовалось, что опыт и практика у него поболее моих.
— Что почему?
— Почему они такие хорошие? Все? Где хулиганы, раздолбаи, где детская жестокость, где стайные инстинкты, коллективная травля лузеров, подростковый козлизм? С хуя ли они все такие умнички?
— Не знаю… — я действительно не знал, как коммунарам удалось воспитать таких хороших детей.
— И не узнаешь!
