Последние слова потонули в какафонии яростных криков арабов, радостных – поселенцев и солдат. А я стоял и думал, как скажу ей, что та Веред-Мирьям уже не
Из переулка взвыла сирена. Приехал амбуланс и на вьезде на площадь застрял. Арабы преградили машине путь, окружили, стали раскачивать. И тут со своей вышки я начал стрелять по коленям. Двое-трое упало прежде, чем они поняли, откуда в них стреляют. Десятки разъяренных лиц повернулись ко мне, десятки кулаков взметнулись вверх. Я стоял, одной рукой держась за выступ в стене, другой направляя вниз “галиль”. “Пропустите амбуланс”, − сказал я спокойно и по-деловому, как будто отдавал распоряжение на стройке. Кольцо нападавших распалось, и машина доехала до нужной двери. Представляю, через сколько таких вот заслонов эта скорая помощь должна была прорваться. Потому и явилась так поздно. Хиллари запросто могла истечь кровью, можно подумать, она всю жизнь мечтала рожать без медицинской помощи, в холодном неотапливаемом доме. Но когда женщину настигают роды, ее нельзя возить. Надо помочь ей там, где она есть. Бину моя мать родила за полчаса прямо у Котеля при помощи двух парамедиков. Вокруг них стояли другие еврейские женщины и держали на весу принесенные из дому одеяла, как стены палатки. Бина выкатилась, как мячик, и издала хороший громкий крик. Тогда ей еще не успели объяснить, что женщина в синагоге обязана молчать.
Я спрыгнул на землю и сел на бетонный блок у стены. Теперь поселенцы меня увидели и в случае чего мне помогут.
Кто-то из иностранных наблюдателей сказал по-английски прямо у меня над ухом.
− Ну, конечно. Палестинские женщины умирают в родах на блокпостах, но когда рожают избранные – это совсем другое дело.
Так как голос был мужской, я развернулся и врезал, что было сил, даже не вглядываясь. Он упал, зажимая лицо, к нему бросились две коллеги-наблюдательницы.
− Должен вам заметить, – обратился я ко всей троице, – что год своей жизни я провел на блокпосту в Газе. За это время там родилось семь арабских младенцев и никто не умер. Около каждой роженицы стоял амбуланс. Почему еврейка должна иметь меньше? Потому что она живет в Хевроне? Вам не нравится, что она не умерла?
Все, теперь можно идти. Ури и Хиллари еще по крайней мере сутки пробудут в больнице, им сейчас не до моих новостей, но я не зря съездил. Увидеть, как рождается в Хевроне пополнение, первый еврейский ребенок в Касбе, и хоть чем-то помочь – ради этого стоило тащиться в такую даль. Своими глазами увидеть, как сработало благословение: “Аллах явит милосердие… тебе и твоему ребенку”. Надо только вернуться домой к соседям Ури и Хиллари, положить на место “галиль” и обработать кровоточащую руку. Наблюдатель, которого я ударил, видимо, носил очки, и я получил несколько порезов на фалангах пальцев. Надеюсь, что у него нет СПИДа.
Израильское полицейское командование повело себя по-свински. Узнав, что последней волей Розмари было быть похороненной в Хевроне и что Хиллари намерена эту волю исполнить, они тут же умыли руки и отказались помогать, испугавшись нежелательного политического резонанса. Как будто Розмари не была офицером израильской полиции, не служила, не старалась, не ловила преступников, не основала первую у нас оперативную группу по траффику женщин. Как будто ничего этого не было. Тогда Хиллари обратилась к американцам, и те показали себя на высоте. Они не могли отказать соотечественнице, полицейской, спасавшей людей на развалинах башен-близнецов, дочери погибшего морского пехотинца.
