Молчание. И как шелест долгожданного первого осеннего дождя на иерусалимской мостовой.
− But this
− Эта кровать? Этот хоспис? Это все, что они тебе предложили?
− But they are my family[128].
Я сполз по стене. Американцы вышли из палаты и не заметив меня, спустились по лестнице.
Еще три дня спустя, в пятницу, Натан ушел в хоспис и не вернулся к началу субботы. Быстро стемнело. Моше-Довид прочел кидуш[129], я, не чувствуя вкуса, что-то сжевал. Во мне нарастало беспокойство, какой уж тут субботний отдых. Меня совсем не радовала переспектива поездки Натана домой на арабском такси. Пешком оттуда идти часа два, не меньше, и погода мерзейшая. Хотя, может, он и пойдет пешком, с него станется. Лавры главного нарушителя шаббата в нашей троице прочно достались мне. Около семи вечера я сказал Моше-Довиду:
− Сиди и никому не открывай. Я пошел.
Он поднял от Гемары прозрачные светло-серые глаза.
− Тебе не надо никуда идти. Там уже все произошло.
Я хлопнул дверью с такой яростью, что вся конструкция затряслась. И увидел Натана. Он сидел на куче бетонных блоков и плакал, в пальцах дрожала незажженная сигарета. В другой раз я бы ему устроил, но сейчас было не до этого. Я осторожно разомкнул его пальцы, сигарета упала в грязь.
− Она просила меня сделать для нее кидуш.
− Ну?
− Я сделал. Она была уже очень слабая и говорила в основном по-английски. Я не все понял.
− Что ты понял?
− Она повторяла: Юстина Гринфельд, сообщите Юстине Гринфельд. Ты знаешь, кто это?
− Не знаю. Хиллари надо спросить.
− Думаешь, родственники? – спросил Натан с непонятной надеждой. Фамилия зейде Реувена была Гринфельд.
Господи, ну какое это сейчас имеет значение?
− Не думаю. Ты же знаешь, из их семьи никого кроме него не осталось. А что она еще сказала?
− Она сказала:
− А еще?
− Она задрожала. У нее закатились глаза. Тут же набежали врачи, велели мне уйти. Я ждал в приемной. Мне сказали, что она умерла.
Это был совершенно беззвучный, типично мужской плач, когда все тело напряжено, закручено в тугую спираль. Так плакали мы в Газе, провожая товарищей, стесняясь голосить, чтобы не уподобиться девушкам. Я снял с пояса лезерман[131], сделал на вороте свитера надрез[132].
− Тебе надрезать?
− Я сам. После шаббата.
− Как хочешь.
Ни Ури, ни Хиллари уже к телефону не подойдут. И машину мне никто в аренду не даст, потому что все гаражи закрыты. У евреев шаббат, у христиан праздник, 25-го декабря. Значит, я попаду в Хеврон не раньше послезавтра.
Я выехал из Иерусалима еще затемно, первым автобусом, и попал в Хеврон рано утром. В морозном воздухе перекликались мусульманские призывы на молитву, усиленные динамиками. Я шел мимо стены, на которой разыгрывалось своеобразное соревнование. Еврейские стенописцы рисовали на бетоне Авраама и Сару, царя Давида, бело-голубые флаги и безымянную женщину, несущую на руках завернутого в простыню умершего младенца. Арабы закрашивали и поверх наносили свои сюжеты – винтовки и ключи[133] в поднятых руках, оливковые деревья умирающие за колючей проволкой, черно-красно-зеленые флаги и голубей мира в бронижилетах. Потом евреи закрашивали и все начиналось сначала. Я остановился, не веря своим глазам. Обычная панорама Хеврона, на двух холмах с седловиной. Знакомая по Талмуду четверка[134] – орел парит на городом, лев и олень смотрят прямо на меня, а вот леопард принюхивается к земле, словно ищет кого-то. Но эти четверо как бы обрамляют город, а прямо из центра, из седловины между двумя холмами, выпархивает, разбрызгивая искры, похожий на колибри феникс с раздвоенным хвостом. Откуда это здесь?
Я дошел до блокпоста на входе в Тель Румейду. Навстречу мне из джипа вылезла пара сонных продрогших солдат. Господи, что за нравы. Где это видано, чтобы жители Тель Румейды оставили солдат без утреннего кофе? При мне такого не было. Я показал удостоверение личности и заявил:
− Я в гости к Ури и Хиллари Страг.
− Ты что? Какие гости. В Тель Румейде одни старухи с малышами остались.
− А где все?
− В Касбе. Они заняли дом, куча женщин с детьми постарше.
− Что значит заняли? Его же выкупили.
− А я почем знаю. Слава Богу, меня туда не поставили. Я с еврейскими женщинами воевать не нанимался.
Я решил идти в Касбу, но до этого не плохо бы разжиться стволом. Может быть, кто-нибудь мне одолжит, у них всегда лишние есть. В доме у Страгов никто не отвечал. Я постучал к соседям. Открыла пожилая женщина в старомодном парике с буклями, какой за “зеленой чертой” редко можно встретить. Я тут же перешел на идиш.
− Они вместе с моей дочерью и зятем ушли в Касбу. Я тут присматриваю за своими внуками и за их сыном заодно.
− Простите, что побеспокоил. Я бы хотел присоединиться к ним, но без автомата от меня не будет много пользы. Вот мое удостоверение.
− Ну что ты мне тычешь этой бумажкой? – возмутилась она совсем как тетя Двора. – Если бы я тебя подозревала, стала бы я тут с тобой лясы точить?
