– Ко мне домой вломились ваши спецы из Бюро. Обыскали. В присутствии двух понятых это было – не удивлюсь, если узнаю, что понятые состоят в молодежке партии – в квартире нашли двадцать грамм герыча.
– Ты о чем вообще? Я не из наркоконтроля – мне по барабану, что у тебя нашли. Про сегодняшний митинг рассказывай, и про твоих кураторов.
– Нет никаких кураторов. Дослушай. Да, я общаюсь с лидерами оппозиционных групп…
– Это не оппозиционные группа, а сборище террористов!
– … но, кроме того, что хожу на их митинги, ничего больше нас не связывает. У меня дома был подстроенный обыск и нашли подкинутую наркоту! И твой коллега следак на допросе в квартире сказал, что или я выполню то, что совершил сегодня, или он меня на пятнадцать лет упрячет.
– Ты гонишь. – Игнатьев прищурился.
– Нет, не гоню! – Оппозиционер попытался вскочить, но боль пронзила его тело, его лицо скривилось в гримасе. Он был уже в панике.
– Серьезно гонишь. Ведь, если это было правдой, тебя бы не схватили на митинге тут же с поличным, а лишь кинули бы удочку в СМИ, что митингующие раз за разом становятся агрессивнее.
– Мне так и сказали. Обещали, что я сделаю свое дело и покину спокойно место происшествия. А если загребут, то максимум неповиновение пришьют. – Страх от уверенности, что будет все по-другому, а не как он сказал, был у задержанного и в глазах и в голосе.
– Ага. Заранее отмудохав. – Игнатьев встал. – Сейчас позову доктора осмотреть тебя. Точнее, что от тебя осталось. – Перешагнув порог камеры он, не оборачиваясь, добавил. – Двадцатка тебе светит минимум, если не пожизненное, а не неповиновение полиции. Так что ты подумай – сдашь своих кураторов, срок скостим.
Первый рабочий день в качестве следователя в этом городе после переезда с женой из северных краев Игнатьев запомнил очень хорошо и не забудет никогда. Более четырех лет назад по разным подсчетам от десяти до двадцати тысяч человек собрались в центре столицы и устроили шествие к мэрии. Только до самой мэрии они не дошли. Прошли лишь пару километров, как несколько нарядов полиции перекрыли им движение, но колонна очень быстро смогла прорваться. Как выяснилось позже, шествие было организовано жителями периферии, обидевшимися на решение правительства о стройке трехметрового забора вокруг столицы с установлением полицейских кордонов при въезде – вход и выход разрешен только прошивающим в пределах города. Позже еще и на въездах вовнутрь самого центра шлагбаумы установили с правом заезда только по пропускам, но никто от этого беспорядков устраивать не стал. А вот тогда на шествии, к которому власти никак не были подготовлены из-за его стихийности – кровь текла рекой. Это была настоящая война. Три тысячи человек были арестованы и развезены по отделениям полиции по месту их проживания. Игнатьев, как и весь состав, двое суток с одним лишь перерывом оформлял нарушивших закон граждан. С некоторыми еще и беседы проводил – необходимо было установить организаторов, вину некоторых позже удалось доказать и посадить на десять лет за экстремизм.
Иногда воспоминания возвращают его в тот момент, когда он вышел из своего кабинета после звонка дежурного, что задержанных привезли. Игнатьев увидел десятки людей, половина из которых, даже женщины, подростки и близкие к пенсионному возрасту граждане, были с разбитыми лицами и поломанными руками, ребрами, ногами, выбитыми зубами и отбитыми органами. «Зачем они здесь? Чего они хотели доказать? Неужели они думают, что чего-то добьются своими шествиями и митингами?»
Он не ожидал того, что в его трудовой практике несанкционированные протестные акции займут две трети рабочего времени. Бывают, конечно, кражи, найденные в подворотне трупы, изнасилования, бытовые ссоры – но именно активная работа с задержанными на митингах персонами позволила ему получить благодарность от главного управления и досрочное повышение до старшего лейтенанта.
Сфабрикованные дела, липовые улики, «свои» понятые – такое видел Игнатьев не раз. Но, все же, была понятна причина этого – осудить виновного, когда имеющихся доказательств все же не хватает. Подозрения, что могла быть и иная причина подстав, что это делается в интересах другого – высшего по званию человека в погонах, – возникали, но раздумья на эту тему пресекались словами самому себе «тебя это не касается, сказали – делай». Но сейчас, шествуя по коридору от одиночной камеры к своему кабинету, он никак не мог заставить себя не думать о только что допрашиваемом молодом человеке, которого избили до такого состояния, что судья просто ужаснется, увидев его на скамье подсудимых.
