Дома, на Донбассе, ситуация накалялась. Родители рассказывали, что украинские артиллеристы снова начали активно стрелять, наши, до этого сдерживаемые приказом не вестись на провокации, отвечали, пытаясь подавить огневые точки противника.
Еще страшней были теракты. Диверсанты, завербованные и засланные Киевом, взрывали автомобили с нашими политиками и командирами, подкладывали бомбы для уничтожения инфраструктуры.
Я переживал за родителей. Все шло к большой войне. Это было понятно всем. За прошедшие годы Украина воспитала ненавидящее русских и Россию поколение, пропагандой запудрили мозги, выставив Москву главным вселенским злом. Более того, Киев якобы уже восемь лет воевал именно с Москвой, а не с Донбассом, не со своими бывшими гражданами. Я хорошо помню выбитые стекла в моей школе; школе, в которой учились мои сестры; сожженные магазины, рынки и дома. Погибших жителей… Пятнадцать тысяч человек, по официальной статистике, было уже не вернуть.
Теперь Украина хотела все это повторить, но уже на новом уровне. Все эксперты говорили о том, что украинская группа войск выстраивается в наступательном порядке, готовит удар. Крохотные непризнанные республики, одинокие Луганск и Донецк, были приговорены. Огромная группировка войск сотрет их с лица земли. А Россия… что же Россия, на которую все возлагали надежды… Неужели останется в стороне?..
Я не знал, что делать, каждый день связывался со своими и спрашивал, как они там. Все любовные переживания отступили на второй план. Не хотелось думать ни об Ане, ни о Миле. О войне думать тоже не хотелось. Я хотел просто спокойно жить, не думать о судьбах мира, общаться, любить… А на душе все гаже и гаже…
Но Россия не промолчала. В ответ на запрос республик они были ей признаны. И это была радость, это был праздник. Но после праздника наступили тяжелые военные будни. Президент Владимир Путин объявил о начале специальной военной операции по защите Донбасса.
Утром 24 февраля все началось. Миллионы людей, открыв в этот день новостную ленту, не поверили своим глазам. Войска России уже были в Черниговской, Киевской, Харьковской, Сумской областях, поступали данные о русском десанте в Одессе. Не говоря уже о ДНР и ЛНР.
Начался самый кровавый конфликт первой половины XXI века.
Из республик начали эвакуировать женщин, детей и стариков. А всех мужчин мобилизовали, отправляя на фронт.
Украинские войска терпели поражение, они не ожидали такого развития событий. Хотелось злорадствовать: «Врали все эти восемь лет, что воюете против России, так повоюйте теперь!» Но не получалось… Загребать жар чужими руками я не умел. И все же из меня полезло столько злобы, ненависти, что я перестал читать новости. Я прекрасно помнил фразу: «Самые жестокие люди обычно самые трусливые». «Не будь жестоким и трусливым, не радуйся тому, что сейчас где-то гибнут люди. Есть подонки, туда им и дорога, но есть и обычные люди, которые не знают, что теперь делать. Как и мы тогда, в четырнадцатом году», — говорил я себе.
Как-то с Аней ехали в автобусе. Людей было мало. У водителя включено радио, звучат новости о беженцах из Украины в Европе и попытках их всех там приютить и обогреть.
Ведущий рассказывает о Молдавии, которая собрала свободные средства и радушно приняла украинцев, а также о жителях страны, возмущенных поведением некоторых прибывших, которые требуют, чтобы с ними не общались на русском языке, а только на том, «который они понимают». Затем звучит упоминание Польши, где тоже принимают соседей, хотя еще недавно беженцев из Сирии не пускали на порог и даже стреляли в них.
С места вскакивает худенькая девушка с недовольным лицом и о чем-то говорит с водителем. Поначалу показалось, что она просто спрашивает его о чем-то, но по ходу разговора распаляется и кричит: «Выключите это немедленно! Вы зачем голову людям морочите?».
Водитель говорит: «Это радио, что не так?».
«Я журналист! — заявляет пассажирка. — И я говорю вам, что все здесь сказанное — пропаганда и ложь от первого до последнего слова. Выключите немедленно!»
Водитель пожимает плечами и спокойно спрашивает: «Вы что, нацистка?» Автобус останавливается, она выскакивает в открывшиеся двери. Он снова громко спрашивает: «Вы нацистка?»
«Я — человек», — бросает она недовольно и уходит.
Журналистка… наплевавшая на всех погибших на Донбассе… Ну какая она мне может быть коллега? Либо лицемерка, замечающая только то, что укладывается в ее картину мира, либо просто недалекий человек. Конечно, она может иметь любое мнение, это право бесценно, и его никто не отменял. Но что это мнение значит для тех, кто потерял близких, кто лишился дома от украинских обстрелов, кто сидит в окопах и штурмует оккупированные села, кто влачит нищенское существование, потеряв веру в светлое будущее? Ничего. Мнение этой журналистки не значит ничего.
Шли дни и недели. Я места себе не находил. Я не мог спокойно наблюдать за этим всем.
