В руке он ощущал что-то вроде сердца голубя или птицы поменьше, случайно пойманной и напуганной, но не настолько, чтобы рваться. Биение было быстрым и ровным, тёплым, даже горячим… а когда ладони сложились чашей, из красного света стали вспыхивать одна за другой чёткие картинки. Они поплыли к небу.
Мальчик увидел широкоплечего веснушчатого мужчину, мчавшегося на разинувшую пасть крылатую змею. Видел его же сидящим в таверне и весело грохающим кружкой. Видел, как он поводит рукой, стоя на разрушенной городской улице, и как восстают из песка дома и ровно ложится на крыши черепица.
Он видел нескладного юношу, перед которым Ширкух – а ведь это был он – сидел, участливо подавшись вперёд, зажимая его руки в своих и что-то говоря – с улыбкой, но не балагурской, а блеклой и понимающей. Встретились их глаза. Светящаяся тень вдруг пролетела над двумя склонившимися головами, а тонкая рука провела по длинным волосам Чародея песка.
Мальчик видел и другое, многое; образы не исчезали; они тянулись вверх и вверх бесконечной цепочкой, уступая место новым и новым. Видел, например, как Песчаному чародею кто-то прострелил шляпу и как тот ходит за Долли Ду – самой ловкой портнихой на Холмах – и просит её зашить, а пока она зашивает, незаметно срывает ягоды клубники на её длинном балконе. Однажды – это он тоже видел – Ширкух пригнал в Тёплое графство целое стадо толстых туч из Грозового, потому что здесь уже четыре месяца не было дождя и опустели колодцы. Мальчик видел многое; что-то из этого восстало в памяти, а что-то только-только поселилось в ней.
Он видел ещё, как Ширкух стоял над тем самым юношей в очках, бледным и окровавленным, как дрожали его поднятые к лицу ладони, как он впустил в комнату ветер и вылетел с ним вместе прочь. И наконец, он видел, как бредёт чародей по мокрой пустыне, где не осталось даже обломков мёртвых городов.
В последний раз он видел Ширкуха на костре, привязанного к столбу и опустившего голову. Светлый лик закрыли грязные спутавшиеся волосы, а потом пришёл огонь, и больше не было ничего. Огонь охватывал одну движущуюся картинку за другой, ширясь и поднимаясь. Плясал, глумился, заглядывал в лицо и без умолку, как старый знакомый, болтал.
Трус. Щенок. Слабак.
Мальчик сомкнул ладони. Маленькое сердце легенды билось всё так же ровно. Оно было хрупким, и оставалось только его раздавить – одним движением, таким же быстрым, как укус кинжала или удар меча, которые он так и не нанёс.
Я не обещал тебе совета, предавать ли…
Ты не спасёшь, да?
Предавать.
Ты вырастешь Золотым.
Предатель.
Слабак.
Недоносок.
Маленькая жёлтая звезда.
Жив – свети.
Мальчик подошёл к легенде. Он не ошибся в первую ужасную минуту: она не дышала. Серость разливалась по впалым щекам, а шрамы блекли. В воздухе догорали образы.
Мальчик наклонился, взял её за руку и сомкнул безвольные пальцы на красном стекле кулона. Потом приблизился к Каре и с силой – недовольно задёргались жёсткие лапки – отодрал от кольчуги круглый медальон. Тот, ставший теперь похожим на гадкого навозного жука, в отместку укусил его, шлёпнулся, но внизу его нашла и придавила нога. В песке остались только серые обломки и немного синего стекла. Слабое свечение начало возрождаться вокруг груди Кары; кажется, она даже повела головой, но пятно мерцающей сажи у ключиц никуда не исчезло, наоборот, стало больше.
Мальчик развернулся и побежал прочь.
Тысячи голосов стонали в его сердце.
Я видел, как Смерть и легенда лежат рядом на остывшем ночном песке под мириадами движущихся и застывших звёзд. Все звёзды смотрели – скорбно и испуганно, но никто из небесного народа не мог спуститься на помощь. И они смотрели, и горевали по сестре, и бросали вниз свой далёкий свет. А чёрные легионы молчали.
Всё складывалось так, как и нужно.
Он действительно научился: когда ледяной свет обжёг щеку, Ширкух это понял. Созвездия, покрывающие кожу Санкти, сияли так, что было больно смотреть. Ещё больнее – думать. Слышать.
– Ненавижу.
Но он не отступился, не сразу, снова сделал то, чего не делал никогда, – попытался быть благоразумным. Спросил в третий, а может, бессчётный раз:
– С чего ты решил, что она полюбит тебя? С чего ты решил рискнуть ради этого всем миром, который она может разрушить, упав? Ведь ты…
Готов был погибнуть, сражаясь. Ты рос, чтобы погибнуть за мир, как и я. Ты…
Вспышка заставила подавиться, закашляться, но не замолчать.
– Ты не знаешь её. Ты не слышал её голоса и смеха.
Новую вспышку он вернул – крупицами колючего хрустального песка. Санкти отступил, заслоняясь широким рукавом, осыпая песок осколками.
– Пойми. – Тише, мягче. – Ты видел только звёздное сияние. Ты даже не знаешь, может ли она вообще любить, может ли…
Новая вспышка – плеть. Подрубила ноги, рассекла лицо, ударила в грудь. Сколько злости… почему? Пол был ледяной, мозаичный, и уродливые твари оскалились из цветных фрагментов, выпили хлынувшую кровь. Ширкух не мог встать, только обернулся, сплёвывая солёное, алое. Санкти стоял над ним. Глаза были как чёрные пропасти меж «друг» и «враг».