Мне действительно было очень приятно осознавать, что меня воспринимают так серьезно. Я ведь уже почти забыл, что такое почет и слава. И сейчас мне даже стало немного легче. Хотя, возможно, просто сказывался выпитый алкоголь. Но, в любом случае, я почувствовал себя веселее и, подняв стакан, сказал:
— Даже моя жена, скорее всего, не знает пьесу «Отдать должное».
Он снова посмотрел на свое пиво, вспомнил, что ему вроде бы тоже полагается пить, поэтому взял стакан в руки так, словно это была кружка с горячим какао, и сделал маленький глоточек. Он знал о моих книгах, поэтому наверняка знал и о Клотильде. О Клотильде знали все. Я даже пожалел, что привез ее сюда в свое время.
Я потеребил его за плечо и похлопал по спине.
— Но вы продолжайте. Расскажите мне о своих планах. Новую пьесу собираетесь написать?
Он сразу оживился.
— Да, я работаю сейчас над одной вещью. На самом деле, это пока всего лишь задумка.
— А вот вы сказали, что знаете мою пьесу «Отдать должное». Ну и что вы о ней думаете? Понравилась она вам?
— Конечно. Это великолепная пьеса, я прочел ее с огромным удовольствием. — Он внимательно заглянул мне в глаза, видимо, желая убедиться, не обидел ли меня, и поспешил прибавить: — Ну я не видел ее на сцене, только читал, однако уверен, что на сцене она тоже прекрасна. Я это хотел сказать.
— А ваша новая пьеса, о чем она будет?
Бармен поставил передо мной еще один стаканчик, рядом с недопитым. Как я понял, он принял меня за гуляку и транжиру. Ну и пусть, почему бы и нет? Спасибо Карлтону. Ну, или Ви — уж ей-то точно спасибо. Кивнув на Монтгомери, я сказал бармену:
— Его пиво тоже запиши на мой счет.
— Ой, мистер Розенкранц, благодарю, но разве я могу…
— Можете, можете. Мы же с вами отмечаем знакомство. Мое знакомство с моим единственным поклонником. — Я поднял свой стакан, а он свой. Мы чокнулись и выпили.
— Мистер Розенкранц, а можно мне взять у вас интервью?
— Давай как-нибудь в другой раз, приятель. Главный редактор твоей газеты все равно не согласится его опубликовать. К тому же ты вроде бы сказал, что освещаешь только городские новости.
Он пожал плечами.
— Так о чем будет твоя новая пьеса?
Он взял себе еще пива. Сейчас он держался уже гораздо более раскованно, потому что наконец-то захмелел. И вовремя, кстати, потому что меня, похоже, уже порядком развезло.
— Я назвал ее «Фурии мщения». Это история о фермерской семье. О матери троих детей, от которой сбежал муж, и вот однажды ее маленького сына переехал трактор, раздробив ему ногу. Мать повезла его в больницу, но там принимали других пациентов и не оказали помощи ее сыну. Она отвезла ребенка обратно домой, но рана на ноге у него загнила, и мальчик умер. Тогда женщина с двумя другими детьми вернулась в больницу и перерезала им горло прямо в приемном отделении. При этом она все время повторяла, что это ничем не отличается от того, как они поступили с ее первым ребенком.
— А такое на самом деле было?
— Ну, почти такое. До момента, где она убивает двух других своих детей. Тут я немного присочинил. Но один ребенок на самом деле умер.
Я покачал головой.
— Не-ет… Ты не можешь убить прямо на сцене двоих ребятишек. Никто не станет ходить на такую пьесу. И никто не захочет играть в такой пьесе. А что, если тебе сделать по-другому? Допустим, она не убивает детей, а только собирается, на этом театральное действие останавливается, и под конец на сцену выходят фурии из древнегреческой мифологии. И они…
— И что они делают?
— Ну, не знаю… Допустим, окружают ее и показывают ей, что так поступать нельзя, что это неправильно.
— Это как «Рождественская Кэрол»?
— Не знаю, это же твоя пьеса. Ты автор, и ты не должен прислушиваться к советам никому не нужного старого неудачника.
— Нет, почему, мне понравилось. Фурии выбегают на сцену, окружают героиню и…
— Исаак на горе, — сказал я, прикончив содержимое очередного стакана и уже обливаясь противным липким потом.
Монтгомери смотрел на меня с еще большим обожанием, чем в первый момент нашей встречи.
— А вы не могли бы… ну, если, конечно, задержитесь еще здесь, в городе… Не могли бы вы сесть вместе со мной за написание этой пьесы?
— Нет, сынок, нет. Тебе на самом деле этого не надо.
— Надо! — с жаром возразил он.
Я смотрел на него в раздумье. Молодой, энергичный, жаждущий творить соавтор, возможно, был как раз тем, чего мне сейчас так не хватало, для того чтобы снова взяться за перо. Быть может, рядом с ним я бы возродился как писатель, и тогда мне бы больше не пришлось строчить унизительные телеграммы с просьбой о деньгах. Это и времени отняло бы немного — скорее всего, не больше недели. Да за неделю я сумел бы даже десять пьес насочинять, будь в хорошей рабочей форме.
Я похлопал его по спине, придвинулся поближе и разве что только не взъерошил его волосы — все-таки это было бы чересчур для взрослого парня. Держась за него, чтобы не свалиться с табурета, я сказал:
— А может, нам действительно попробовать? Чем черт не шутит, а? Если не добьемся ничего, то хотя бы посмеемся от души.
Он достал из кармана блокнот и ручку и принялся записывать.
