И Ви пошла впереди меня. Нет, она еще, наверное, захватила мой пиджак, потому что отдала мне его потом наверху. Сам же я уже не видел, куда мы идем, и даже не думал больше о том, что мы делаем. Просто сосредоточился на том, чтобы передвигать ноги и не рухнуть от натуги, и при этом еще как-то урывками дышать.
Ви шла впереди, гасила свет и все время спрашивала: «Сюда?», «Сюда?», а я все время только молча кивал. Свет в соседних помещениях мы оставили горящим.
Подъем по лестнице был сущим адом. Я чуть не рухнул на первой же ступеньке, завалился на перила и чуть не проломил их. Тогда Ви кое-как протиснулась мимо меня назад и стала толкать сзади, чем, должен вам сказать, очень мне помогала.
На последней ступеньке я опять чуть не уронил свою ношу и с трудом выдавил из себя:
— Я больше не могу его держать!
Я сделал еще несколько заплетающихся шагов вперед и, слава богу, оказался в комнате. Это была комната Джо — я ее сразу узнал, потому что был здесь однажды, когда мы с Клотильдой останавливались в Калверте проездом во Францию.
Шатаясь, я прошел до середины комнаты, а потом Ви у меня за спиной погасила свет, и я уже в темноте дотащил свою ношу до кровати, сгрузил ее и плюхнулся сверху в полном изнеможении. Я с трудом мог дышать, перед глазами мельтешили черно-белые искры, голова была как сундук, шею ломило, а порез на руке снова разболелся.
Ви стала теребить меня и дергать, пытаясь добраться до Джо, и я наконец вдруг осознал, что валяюсь на мертвом теле — на теле своего мертвого сына! Я скатился с него и, лежа на спине, все пытался подняться, но так и не смог.
Тем временем Ви обшаривала его карманы.
— Где он держит сигареты? Давай, помоги мне!
Я стал корячиться, пытаясь подняться с постели и припомнить, курил ли Джо, но Ви уже справилась без меня — нашла сигареты и теперь искала спички, шаря по его телу в потемках.
Потом она принялась шарить в тумбочке, шуршала там и гремела чем-то, а кагда эти звуки прекратились, в темноте вспыхнул огонек, осветивший ее лицо. Это была зажигалка. Огонек вспыхнул и погас. Она достала из пачки одну сигарету, вставила ее себе в рот и опять чиркнула зажигалкой.
Ви стояла, попыхивая сигаретой, чтобы раскурить ее.
— Что ты делаешь? — спросил я, по-прежнему шепотом, хотя шептаться уже было не обязательно.
— Раскуриваю сигарету, — ответила она шепотом. — Так же просто не разгорится.
— Не разгорится?!
И тут до меня наконец дошло, что она задумала. И эта идея не показалась мне безумной — наоборот, очень даже здравой. Ведь тогда получалось как? Что я ушел, а через пару часов Джо швырнул со злости стакан в стену, поднялся наверх, погасив по дороге свет (а в других комнатах свет оставил, потому что был пьян), закурил сигарету и вырубился, а потом его постель занялась огнем. Ведь все мы вечно слышим это предостережение: «Не курите в постели!» и все равно курим, вот я лично курю.
Ви положила горящую сигарету рядом с рукой Джо, потом, для надежности, поднесла зажигалку к одеялу и подержала ее включенной, чтобы одеяло занялось огнем. Одеяло сначала вспыхнуло, потом огонь немного притух, а мы стояли и наблюдали, как оранжевые языки пламени разгораются все ярче, уже начиная распространять вокруг себя жар.
Тогда Ви вытерла зажигалку о постельное белье и, держа ее только ногтями, швырнула на тумбочку, но та отскочила и упала на пол. Ви это вполне устроило и, повернувшись ко мне, она сказала:
— Пошли!
Но я стоял как вкопанный и смотрел на разгорающееся пламя. Ведь я, в сущности, совсем не знал этого человека. Нет, я знал его ребенком или, по крайней мере, думал, что знал, когда видел раз в несколько месяцев, а вернее сказать, раз в год. Но он был прав — я совсем не знал его. Поэтому то, что происходило сейчас, напоминало присутствие на похоронах чужого тебе человека. Когда ты испытываешь только поверхностное сочувствие, но не настоящую скорбь. Когда тебе нет до этого человека особого дела. Хотя неправда, мне было до него дело. Еще как было.
Огонь разгорелся уже вовсю, вокруг уже все затягивало дымом, и Ви заорала:
— Шем! Пошли! Давай быстрее!
Она потащила меня за руку к лестнице и вниз к черному ходу, потом на улицу, за угол и только там, взяв под руку, перешла на спокойный, медленный шаг.
— Все, можешь больше не переживать, — сказала она, и в голосе ее слышалось заметное облегчение. — Теперь все будет отлично.
Я ничего не ответил, а она вдруг хлопнула меня по руке и радостно воскликнула:
— Ишь ты, сволочь! Богатенький ты у нас теперь! Цельных два миллиона долларов!
А я даже не понял — какие два миллиона долларов?
