Всемирные выставки – это места паломничеств к товарному фетишу. «L’Europe s’est déplacée pour voir des marchandises»[86], – говорит Тэн в 1855 году. Всемирным выставкам предшествуют национальные индустриальные выставки, первая из которых проходит в 1798 году на Марсовом поле. Она появляется из стремления «позабавить рабочий класс и становится для него праздником эмансипации». Трудящиеся как клиенты выступают на передний план. Рамка индустрии удовольствий еще не сформирована. Ее задает народное гулянье. Эту выставку открывает речь Шапталя об индустрии. – Сен-симонисты, планирующие индустриализацию Земли, подхватывают идеи всемирных выставок. Шевалье, первый авторитет в этой новой области – ученик Анфантена и издатель сен-симонистской газеты
Всемирные выставки преображают меновую стоимость товаров. Они задают рамку, в которой их потребительная стоимость отступает на задний план. Они открывают фантасмагорию, в которую человек входит, чтобы его развлекли. Индустрия удовольствий облегчает эту задачу, возводя человека до уровня товара. Он отдается во власть ее манипуляций, наслаждаясь собственным отчуждением от себя самого и от других. – Интронизация товара и окружающий ее блеск развлечения – тайная тема искусства Гранвиля. С этим связан раскол между его утопическим и циничным элементом. Его тонкость в изображении объектов соответствует тому, что Маркс называет «теологическими ухищрениями» товара[87]. Явное выражение они получают в «spécialité»[88] – это обозначение для определенного рода товаров примерно в то же время появляется в индустрии роскоши. Под карандашом Гранвиля вся природа превращается в набор spécialités. Он их представляет в том же духе, в каком реклама – и это слово тоже возникает именно тогда – начинает представлять свои товары. Оканчивает он безумием.
Мода: Госпожа смерть! Госпожа смерть!
Всемирные выставки выстраивают универсум товаров. Фантазии Гранвиля придают универсуму товарный характер. Они его модернизируют. Кольцо Сатурна становится литым чугунным балконом, на который обитатели Сатурна выходят к вечеру подышать воздухом. В литературе этой графической утопии соответствуют книги естествоиспытателя-фурьериста Тусенеля. – Мода предписывает ритуал, по которому следует поклоняться фетишу товара. У Гранвиля ее притязания одинаково распространяются на предметы повседневного обихода и на весь космос. Прослеживая моду в ее экстремальных точках, он вскрывает ее природу. Мода антагонична органическому. Она живое тело сватает с неорганическим миром. В живущем она отстаивает права трупа. Ее жизненный нерв – фетишизм, подчиненный sex-appeal[89] неорганического. Культ товара ставит этот фетишизм себе на службу.
К парижской Всемирной выставке 1867 года Виктор Гюго выпускает манифест
La tête…
Sur la table de nuit, comme une renoncule
Repose.
При Луи-Филиппе на историческую сцену выходит частное лицо. Расширение демократического аппарата через введение нового избирательного законодательства накладывается на парламентскую коррупцию, организованную Гизо. В сени этой коррупции правящий класс, преследуя собственные интересы, творит историю. Он спонсирует строительство железных дорог, чтобы приумножить свои активы. Он благоволит правлению Луи-Филиппа как частного делового лица. С июльской революцией буржуазия осуществила цели 1789 года (Маркс).