Для частного лица впервые жизненное пространство противопоставляется рабочему месту. Первое конституируется в интерьере. Комплементарна ему будет контора. Частное лицо, которому в конторе приходится считаться с реальностью, от интерьера требует, чтобы тот подпитывал его иллюзии. Это необходимость тем более насущная, что человек и не помышляет о том, чтобы расширить свои деловые соображения до общественных. При оформлении своей частной среды обитания он вытесняет и те и другие. Отсюда проистекают фантасмагории интерьера. Он для частного лица представляет собой универсум. В нем человек собирает вместе далекие земли и прошлое. Его гостиная – ложа всемирного театра.
Экскурс о югендстиле. На рубеже веков в югендстиле интерьер переживает потрясение. Впрочем, по своей идеологии югендстиль как будто несет с собой завершение интерьера. Его целью представляется преображение одинокой души. Его теория – индивидуализм. У Ван де Велде дом выступает как выражение личности. Орнамент для этого дома – то же, что подпись для картины. Реальное значение югендстиля в этой идеологии выражения не получает. Он представляет собой последнюю попытку искусства, осаждаемого техникой в своей башне слоновой кости, предпринять вылазку. Эта попытка мобилизует все резервы интериорности. Они находят себе выражение в духовидческом языке линий, в цветке как в образе голой, вегетативной природы, противостоящей технически вооруженному миру. Югендстиль занят новыми элементами металлоконструкций, формами несущих балок. В орнаменте он старается возвратить эти формы искусству. Бетон предоставляет ему новые возможности скульптурного оформления в архитектуре. Приблизительно в это же время реальный центр тяжести жизненного пространства перемещается в бюро. Дереализованный человек находит себе прибежище в частном доме. Итог югендстилю подводит
Je crois… à mon âme: la Chose[91].
Интерьер есть убежище искусства. Истинный обитатель интерьера – коллекционер. Его дело – преображение вещей. Ему на долю выпал сизифов труд: через обладание вещами очистить их от товарного характера. Однако он всего лишь придает им вместо потребительной стоимости любительскую. Коллекционер устремляется мечтами не только в далекий или давно минувший мир, но одновременно и в лучший, в такой, где люди так же мало снабжены тем, что им требуется, как в повседневном мире, однако вещи свободны от крепостной повинности быть полезными.
Интерьер – не только универсум, но и футляр частного лица. Обитать – значит оставлять следы. В интерьере они подчеркиваются. Выдумываются наволочки и чехлы, кофры и футляры, на которых отпечатываются следы повседневнейших предметов обихода. Отпечатываются в интерьере и следы обитателя. Появляется детективный рассказ, идущий по этим следам.
Tout pour moi devient allégorie.
Гений Бодлера, питающийся меланхолией, – гений аллегорический. У Бодлера впервые Париж становится предметом лирической поэзии. Эта поэзия – не патриотическое искусство; напротив, взгляд аллегориста, падающий на город, есть взгляд отчужденного. Это взгляд фланера, форма жизни которого обрамляет грядущую, безутешную форму жизни человека в большом городе примиряющим мерцанием. Фланер всё еще стоит на пороге, на пороге как города, так и буржуазного класса. Ни тот ни другой им еще не овладели. Ни в том ни в другом он не чувствует себя дома. Он ищет убежища в толпе. Ранние опыты физиогномики толпы обнаруживаются у Энгельса и у По. Толпа – это вуаль, сквозь которую привычный город подмигивает фланеру, оборачиваясь фантасмагорией. В этой фантасмагории он – то ландшафт, то комната. Вместе они создадут затем универсальный магазин, который уже само фланерство пустит на пользу товарообороту. Универсальный магазин – последняя прогулка фланера.