Я изумленно смотрю на нее, пытаюсь понять, шутит она или говорит всерьёз. Но ее янтарные глаза горят холодным огнем – никакой насмешки, только непоколебимая уверенность. От этих слов становится не по себе, будто воздух в хижине разом стал гуще и холоднее.
– За тобой? – с трудом выдавливаю я, все больше склоняясь к версии о каком-то религиозном языческом культе. – Что ты имеешь в виду?
Девушка медленно отворачивается, берёт миску с мясом и направляется к буржуйке. Вьюга тихо поднимает голову, словно тоже ожидая ответа. Но Иллана молчит, едва слышно вздыхает и ставит миску на край печки.
– Кто ОН, чёрт возьми? – гневно спрашиваю я, закипая от злости. – Хватит ходить вокруг да около!
Она стремительно оборачивается. Ее волосы взлетают рыжими всполохами, а в глаза вспыхивает такой огонь, что я непроизвольно замираю. Янтарный взгляд пронзает меня насквозь, заставляя дыхание сбиться. Она говорит медленно, но каждое ее слово звучит, как удар молота:
– Тот, кто правит этой землей. Тот, кто создал каноны, по которым мы живём. И тот, кого ты никогда не увидишь… если не пойдёшь со мной.
Я поражённо замолкаю. Иллана яростно смотрит на меня, в ее глазах читается вызов.
– Ты сумасшедшая, – тихо, почти шёпотом заключаю я.
Это не просто слова – защитная реакция. Единственное, что приходит в голову перед лицом того, что кажется абсурдным, но подано с такой непреклонной убежденностью. Однако меня пугает не ее возможное безумие, а ее вера. Вера, которая выглядит непробиваемой, фанатичной. Подобная вера опасна. Фанатик не нуждается в оружии, он сам становится орудием. Такой человек готов шагнуть в бездну, думая, что это его предназначение и конечная цель.
Алые губы медленно растягиваются в язвительной ухмылке, обнажая ровные белые зубы, но эта улыбка кажется холоднее зимнего ветра. Она режет, словно лезвие, скользя по моей уязвлённой гордости.
– Сумасшедшая? Может быть, – мягко, почти нежно произносит она, но в ее голосе слышен едкий сарказм, от которого по моей коже пробегает дрожь. Иллана словно наслаждается моей растерянностью.
– Значит, ты уверена, что этот… Бог придёт за тобой? – делаю еще одну попытку докопаться до истины, зацепиться за неуловимую логику, которой априори нет.
– Уверена, – спокойно отвечает она, подбрасывая в буржуйку несколько поленьев. Блики пламени искрят в медной лаве ее волос и мягко подчёркивают изгибы фигуры.
– И что тогда? – напряжённо спрашиваю я. – Что будет, когда он придёт?
Оглянувшись через плечо, она медлит с ответом, ее лицо на мгновение становится непроницаемым.
– Я уйду с ним.
– То есть ваш Бог – реален? Из плоти и крови? – с некоторым облегчением уточняю я.
Возможно, все не так критично, как показалось на первый взгляд.
Иллана задумчиво улыбается.
– Реален? – повторяет она. – Смотря что ты вкладываешь в эту мысль, Эрик. Плоть, кровь, кости… Всё это временно, тленно. А он – вечен. Его нельзя убить, нельзя остановить. И нельзя не подчиниться, если ты стоишь перед ним.
В ее голосе звучит сталь. От этой уверенности мне становится не по себе. Я не знаю, что пугает меня больше: то, как Иллана описывает этого «Бога», или то, что она сама убеждена в правдивости каждого своего слова.
– Значит, ты просто… уйдёшь, – осторожно говорю я, стараясь удержать контроль над голосом. – Без сопротивления. Без борьбы.
Она смотрит на меня с неприкрытой горечью. В этот момент ее глаза совсем не янтарные, а стеклянные, светящиеся. В них не виден страх или сомнение, только тяжесть принятого решения.
– Борьба? – горько смеется она. – Как долго ты будешь бороться, если понимаешь, что проигрыш предрешён? День? Месяц? Год? А потом? Ты сломаешься. Все ломаются.
– Не все, – упрямо возражаю я. – Не я.
Ее взгляд снова становится мягче, но в нем больше сожаления, чем одобрения.
– Ты думаешь, что всегда найдётся выход. План, – тихо отзывается Иллана. – Решение. Но иногда выхода просто нет. И тогда остается только одно – смириться.
– Я не верю в смирение, – резко бросаю я, шагнув к ней вплотную, и взяв за плечи, разворачиваю к себе. – И ты тоже, иначе не оставила бы меня в живых. Ты пытаешься найти спасительный выход, даже если сама этого не осознаешь.
– Ты не понимаешь, Эрик. Наш мир и его правила… Это не выбор. Это цепь. Она крепче стали.
– Цепь можно разорвать, – яростно возражаю я.
Иллана замолкает. На мгновение хижину заполняет тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в буржуйке. Я стою, не отвожу взгляд от ее бледного лица, жду ответа. Но она молчит, опустив длинные ресницы. Судорожный вдох срывается с дрогнувших губ, а потом она порывисто прижимается щекой к моей груди, позволяя обнять ее хрупкие плечи.
Два оставшихся дня проходят, как в тумане, но каждый из них оставляет после себя ощущение необратимых перемен. Мы с Илланой не сближаемся в привычном смысле этого слова, но между нами появляется что-то новое – неосознанное, сокровенное. Словно мы не просто соседствуем в хижине, а медленно привыкаем друг к другу. Она всё такая же холодная и отстранённая, но в её взгляде появляется нечто, заставляющее моё сердце биться быстрее.
