– Ты изменишь мнение, Эрик. И очень скоро, – глубокомысленно произносит Ила, туманно улыбнувшись.
Я отвлекаюсь на группу хохочущих детей, выбежавших из ближайшего дома. Их звонкий смех разбавляет морозный воздух, будто напоминая, что даже в суровых условиях есть место для радости. Малыши в лоскутной одежде кидаются снежками, весело перекрикиваясь и не замечая ничего вокруг.
Один из мальчишек, с рыжими вихрами, вдруг замирает, внимательно и с неподдельным интересом разглядывая меня. Но прежде чем я успеваю что-то сказать или сделать, из дома раздаётся тревожный голос.
– Киран! – окликает его женщина, выбегая на крыльцо. Она спешит к сыну, ласково обнимает его и плотнее закутывает в старый шерстяной шарф. Женщина выглядит не на шутку взволнованной, когда ее взгляд останавливается на мне. Но заметив Иллану, она сразу смягчается, напряженное лицо разглаживается, а в глазах появляется теплая искорка.
– Доброе утро, Иллана, – радушно приветствует мою спутницу.
– Доброе утро, Маэри. У вас всё в порядке? – с искренним участием интересуется Иллана.
– Да, всё хорошо, – кивает женщина, и её взор снова возвращается ко мне. Теперь в нем одновременно отражаются любопытство и настороженность, словно она пытается понять, кто я и что мне нужно в их городе.
Я стараюсь вести себя дружелюбно, приветливо улыбаюсь, но реакция горожанки все такая же неоднозначная. Ее можно понять. Страх перед неизвестным буквально витает в воздухе.
Маэри что-то шепчет Кирану, и мальчик, смущённо кивнув, отворачивается, всё ещё украдкой поглядывая на меня.
– У нас много детей, – тихо замечает Иллана, словно заглянув в мои мысли. – Они – наша главная надежда.
Я молча киваю, провожая ребят долгим взглядом. Резвой гурьбой они скрываются за поворотом, и их смех постепенно стихает. Внутри возникает странное щемящее чувство, в голову лезут воспоминания о собственном детстве. Оно было идеальным: просторные светлые залы, наполненные чудесами современной техники, изобилие еды, игрушки, которые стоили как половина этого города, и лучшие учителя, но спустя годы я не могу вспомнить ни искреннего смеха, ни детских шалостей. До Микаэля у меня не было настоящих друзей, а ведь это не менее важно, чем качественная одежда, теплая кровать и сытый желудок. Здесь всё иначе. Эти малыши не знают, что такое роскошь или изобилие, но их смех и радость выглядят настоящими. Несмотря на все тяготы, у них есть то, чего никогда не было у меня – свобода. Да, как ни странно, но именно она мне была недоступна.
Это понимание неприятно свербит в груди. Я сжимаю челюсти, пытаясь вытравить из головы запоздалые сожаления и тихую зависть.
– Идем дальше? – будто считав мое состояние, Ила берет меня за руку и мягко сжимает. И я готов поклясться, что в этот момент она смотрит на меня с сочувствием и пониманием, словно видит насквозь все мои мысли.
Минуя жилые кварталы, мы оказываемся перед длинными рядами теплиц, закрытых толстыми стеклами и обрамленных металлическими конструкциями. Внутри видны яркие зелёные пятна – невероятное зрелище на фоне общего серого ландшафта.
– Это наши фермы, – поясняет Иллана. – Мы выращиваем овощи, фрукты, лечебные травы. Здесь работает целая группа агрономов. Им удалось адаптировать некоторые довоенные технологии, чтобы повысить урожайность.
Она подводит меня к одной из теплиц, где я замечаю людей в коричневых униформах, сосредоточенных на работе и не обращающих на нас ни малейшего внимания.
– Внутри поддерживается стабильная температура, – с воодушевлением продолжает Ила. – Благодаря этому мы можем выращивать культуры, не произрастающие в этих широтах. Но, – ее голос становится более серьёзным, – это всё равно не покрывает наших потребностей. Поэтому мы обмениваем часть произведенной продукции на необходимые ресурсы у других анклавов.
А вот это уже интересно.
– Каким образом ведется обмен?
– Прежде всего, железнодорожным транспортом. До эпидемии промышленный комплекс, что находился на месте города, был связан с сетью крупных заводов и предприятий. За прошедшие годы мы провели огромную работу по их восстановлению и прокладке новых веток по другим, нужным нам, направлениям. Это сложный процесс, но он необходим для перемещения грузов между анклавами. Также есть отряды, которые занимаются ремонтом рельсов и работают, а еще контролирующие патрули, чтобы защитить пути от нападений.
– А если железнодорожное сообщение недоступно?
– Тогда используются другие виды транспорта, но этот способ гораздо опаснее, – отвечает Иллана, ее голос становится более напряжённым. – И не только из-за мутантов. На некоторых участках путей могут появиться падальщики – кочевые группы выживших, которые нападают на конвои.
– Выжившие нападают на выживших? – недоверчиво переспрашиваю я.
– Падальщики – не часть нашего мира, – с презрением отвечает Ила. – Они отвергли законы и мораль анклавов. Они не гнушаются ничем, чтобы продержаться ещё день: грабежи, убийства, пытки. Они – наше второе проклятие после мутантов здесь, на материке.
