Карл Шкадер, адъютант генерала де Геннина, вернулся из столицы с письмами Петра и Екатерины – в письмах подтверждалось, что название Катериненбурх звучит вполне достойно.
Карл Брант (Карп Иваныч) стал комендантом и полицмейстером Екатеринбурга.
Роза в лисе ушла.
Минут через пять ушел Гера.
Они даже в библиотеке соблюдали конспирацию.
Я бы не соблюдала.
Я бы!..
Э, да что говорить.
– Я в весеннем лесу пил березовый сок, – пел кто-то в дребезжащем трамвае, – с ненаглядной певуньей в стогу ночевал…
Мы с Германом молчали. Не знаю, как он, а я понимала, что мы обречены. Не быть мне его ненаглядной певуньей – стара. Строга. В стог не заманю.
В стекле окна отражалась знакомая дама в чернобурке на шее.
Этого не объяснить. Это в воздухе, вокруг. Двенадцать лет при де Геннине складывались обербергамтские традиции, ковалось Это. Можно сказать – администрация, можно – хозяйственное устройство, можно – «государев интерес» или служба Отечеству. Говорилось одним словом: казна. «Мы умрем, то и руда умрет; все подохнем – казенного интереса не нарушим». И так уж пошла история, что все последующие поколения местных жителей осознанно или неосознанно жили теми традициями, а позже Это стали называть уральским характером. Независимость натуры до вреда себе, верность присягам, уверенность в своих силах и сознание, что не так уж все плохо, чтобы суетиться или бунтовать. И что угодливость – для крепостных. Что нужно отпахать смену, или сезон, или сколько велят. И вера в удачу или спокойная надежда на будущее – смотря по обстоятельствам.
Сами собой приживались немецкие слова и как-то так приживались, что и не перевести обратно. Откуда этот оборот «ради фарту своего и государева»?
Срок контракта – от трех до пяти лет. Здесь их продлевали и дважды, и четырежды. И это тоже часть того, что разлито в воздухе, необъяснимое. Может быть, их удерживали живописные горы. Может, они надеялись разбогатеть. Как болезнь, распространялась в крае холодная ярость контрактеров в работе. А может быть, они, доведшие в других землях свой опыт до совершенства, чуяли что-то, что лежало в глубине, еще не открытое. Вот оно, здесь. Сердцем чуяли, как родится божьим изволением руда в недрах, только сумей взять. И продлевали контракты. Другие переходили в вечную службу. Чуя смерть, переходили в православную веру, принимали в последний день русское имя, причащались по-православному, хоронили их как русских людей. Как счесть то, что они оставили здесь после себя?
В ордере де Геннина, разосланном по заводским конторам, говорилось: «И надлежит так, например, как добрая мать водится с детьми своими, так и с ними, домнами».
Никифор Клеопин, Главный горный начальник, по-собачьи чуявший угрозы и выгоды горному делу, сформулировал принцип управления профессионалами – не мешать:
«Мастерам-иноземцам в деле их не указывать, но предать им оное в их волю, дабы потом, ежели что не будет исправно, не имели причины сказать, что им в том препятствовано».
Жизнь шла, и уже двинулись на Урал контрактеры второй волны, не видавшие леса на месте Екатеринбурга, не знавшие старого Никиту Демидова. Они уже называли прежний Сибирский Обербергамт по-русски: Главное Правление заводов. Их встречал Элиас Шелль, первый из контрактеров, который женился на русской екатеринбурженке и подписал свой вечный контракт. Вскоре после женитьбы он был командирован в морскую геологическую экспедицию от Архангельска до устья Оби. А через четыре года доставлен двумя драгунами прямо в госпиталь – умирать. Но поправился стараниями лекаря Джекоба Грива и заботами супруги Евдокии. И вот с тех пор и стал Элиас первым в здешних краях утверждать, что воистину главное богатство этой страны не рудные недра, а женщины.
Денек был хороший, довольно теплый для марта, и мы поехали с группой в лесопарк – нам поручили сделать эскиз для размещения в нем деревянной скульптуры.
Это чудесная особенность нашего города: двадцать минут на автобусе – и пожалуйста, лес, почти первозданный, тишина, покой. Не верится, что рядом заводские громадины. Будто их и нет. Только скалы и лес. Давно я не выбиралась в лес. Забыла, как он на меня действует. Будто встречаешься с тем хорошим, что у тебя есть, встречаешься сам с собой.
Рыхлый снег оседал, но дорожка была достаточно утрамбованной, чтобы идти без опаски, и мы шли, не проваливаясь, глядели по сторонам. Сосны и ели были великолепны, и березы, и лиственницы.
Вот вам – веселые, грустные, величественные ландшафты!
Мы вышли к базе, где во дворе с опилками лежали огромные толстые бревна – будущие скульптуры.
– Роза, неужели ты, лапочка?!
Я взлетела куда-то, повисела в воздухе и благополучно приземлилась.
– Вот уж встреча так встреча! – громогласный, высокий, крепкий, с густой бородой Вадим отступил от меня на пару шагов, чтобы убедиться, что это действительно я.
Живем в одном городе, а после аспирантуры увиделись только сейчас. Вадим – биолог, помешанный на охране природы родного Урала. Трудится в УНЦ[5].
– Роза, лапочка, переходи к нам, у нас работы – край непочатый, нам нужны умные головы, вроде твоей!
