Я помешивал кашу. Я уже так стоял здесь, Милка спала, а я решил покормить Дашку. Сколько ей было? Я стоял у кастрюльки, а Дашка возилась в комнате. И вдруг слышу радостное верещание: па-п-па! Обернулся – Дашка! Собственной персоной! Сама? Но она еще не ходила! Дашка заливалась, я подхватил ее, отнес в комнату. Дашка опять поползла по ковру, добралась до порога, попыталась встать, упала, но не захныкала, встала и снова упала, посидела, переползла через порог на четвереньках, встала, покачиваясь, но равновесие удержала, ухватилась за стенку и, осторожно перебирая ручками, дошла до угла, заглянула на кухню, заверещала радостно: па-п-па! И какая смешная! Я опять отнес ее в комнату, сам вернулся на кухню и жду.
И опять слышу: па-п-па! И заливистый смех, лопотание, радость, победа! По дороге к папе штанишки потеряла, посикала, упала в лужу и хохочет, кофточка какая-то старенькая, мятая. Я подхватил Дашку, она верещит, потом примолкает, сосредоточенно-хитро глядит на меня, выпускает струйку прямо мне на рубашку, я вытягиваю руки, а она опускает головку, вжимает в плечики, и я чувствую, как страшно и как чудесно смотреть с папиных рук вниз… Я ее кружу, легкие волосики подрагивают, мягко летят, Дашка-а! моя дочь!
Дашка сосет палец и с любопытством разглядывает меня. Мы садимся есть кашу. Ничего, есть можно. Вкусно, дочь? Дашка размахивает ложкой, каша летит во все стороны, Дашка ловит ее ртом, потом удивленно наблюдает, как я ем манную кашу, размышляет и тоже принимается за свою. Сползает с табуретки, бежит за своей Катей, усаживает ее, Катя падает, Дашка грозит ей пальчиком, тычет в нее ложкой: Катя ям кашу, Катя!
Удивление не проходит, я все вглядываюсь в личико своей дочки, она так похожа на Милку. Вспомнил, как Милка встретила меня возбужденно, ой, у Даненьки зуб появился! я ей ложечку протягиваю, слышу, стучит что-то, смотрю, зуб растет, снизу! Зуб так зуб, что ж такого, отмахнулся, не заметил, как Дашка подросла, без меня, и Милка свои открытия делала без меня, без меня радовалась первой улыбке, без меня зуб прорезался. О чем она думала, когда сидела такая тихая на кровати, разглядывая дочку? Я отошел в сторону, не мешал ей, но и мне чтобы не мешали.
На улице выяснилось, что Дашке больше нравится ехать на моих руках, а Кате – в коляске. Посидев на руках, Дашка изгибается, чтобы лечь.
– Посмотри-ка, другие дети сами идут.
Она опять садится, с любопытством изучает других детей, как они неутомимо перебирают ножками, но, судя по всему, пойти пешком не испытывает жгучего желания. Вглядывается в мое лицо, крепко обнимает, и меня поражает, какие у нее маленькие пальчики.
Милка машет нам из окна на третьем этаже. Мы тоже машем. Дашка говорит: мама бо-бо? Я говорю: у тебя братик.
А у меня – сын.
К Милке нас не пустили, и мы с Дашей поехали в институт. Наш институт, рассказывал я дочке, это уже не УФ-уф-уф-филиал Московского, куда мы с мамой поступали, нет, это уже был САИ, самостоятельный институт, второй после МАрхИ.
Этому предшествовали следующие события. В УПИ, когда узнали об организации нового института, засуетились, хотели, чтобы открылся строительный или строительно-архитектурный институт. Но наш ректор Николай Семенович Алферов на приеме у министра высшего образования сказал:
– Будет только архитектурный, или никакого не будет.
Сказал он твердо, ему нечего и некого было бояться. Он уже стал доктором, имел звание профессора, а главное – институт был почти готовый.
– Мы его, доча, каждое лето строили.
И вот этой осенью 1972 года состоялось официальное открытие САИ. Мы все собрались в нашем прекрасном, светлом, огромном вестибюле с мраморными полами – наш, доча, стройотряд постарался! – и радуемся. К нам приехали представители из многих институтов, в том числе, и из МАрхИ. Главный архитектор города Пискунов был, Букин был – из горисполкома, Ельцин – из обкома партии.
Они выступали в торжественной тишине перед студентами и преподавателями.
Закончился митинг, а вечером, на заседании в Доме офицеров, нам вручили знамя института, потом был концерт.
– Вот такие пироги, доча!
Дашка, помолчав, спросила:
– Де мама? Мамы неть!
Коляску мы оставляем в нашем великолепном вестибюле, поднимаемся наверх по великолепной лестнице, но Дашка вдруг кричит, где Катя? Спускаемся вниз, Дашка обнимает свою Катю, меня, разводит ручонками: мамы неть!
Мы входим в аудиторию, и нас встречают громкими воплями: а, отец многодетный явился!
Дашка полетела по рукам, заливается.
На кафедре тоже – ахи и охи, поздравления, пожелания.
Я раскладываю свои схемы, отчитываюсь за преддипломную практику. Жду, что скажет Десятов. Хоть, в общем-то, знаю, что, я же и сам недоволен результатами.
Я очень долго «раскачиваюсь в работе», а когда времени уже ни на что не остается, сожалею, что не сделал того и то не учел…
– Вы говорите, в цехах стены перекрасили?
– В одном цеху.
– А экономический эффект от ваших предложений вы не подсчитали?
– Нет… да и какие предложения… Окраска стен, труб… Окна помыли, цветы поставили.
– Цветы? – Десятов смотрит на Розу Устиновну, размышляет.
