Да я и сам был такой. Пообтесался со временем. Среди городских – интеллигентных отличниц. С ними, я помню, в колхозе намучился. На картошку послали. Холодно, сыро, хлеб наши неженки есть не будут – мыши проели. Папы и мамы вчистую девочек забаловали. Милка, оставшись без репетиторов да роялей, стишки все читала, носик весь день морщила, в клубе с местной шпаной танцевать отказывалась – манеры не те! Те ремни поснимали, стенкой пошли на наших мазуриков: презираете, брезгуете? Тут наши в штанишки и наложили, удирали – пятки сверкали. Мы, кто на заводе повкалывал да армейскую закалку прошел, показали им, почем фунт лиха. С тех пор нас больше не задирали. Ну и мы на танцы больше не шлялись. Свои устраивали у костра. Я, с развороченной физией, играл на гитаре. «Занавесишься ресниц занавескою, я на час тебе жених, ты невеста мне». Милка, не знавшая таких песен, хихикала. На меня глаз положила. Просто преследовать начала. Воспитывать. А я думаю, любишь – бери, какой есть, а не любишь, другого воспитывай.
Полюбила. Я об такой и мечтать не мог. А она меня полюбила, каким уродился… носки мне стирает, эта гордячка!
Да что там носки, я и сам постираю, если нужно. И поесть приготовлю. Милка принимает меня таким, какой есть. А ради Зины да Любы пришлось бы из шкуры выпрыгивать.
Решили, что к ней и пойдем. С тех пор, как Люба и Иванов поженились, у них дневали и ночевали все, кому не лень. С одной стороны, это неплохо, что есть такое место, куда всегда можно придти, но… Жить-то как? Я устал от общежития, от суетни, беготни, толкотни. А Любе это еще, видимо, не надоело.
– Прохор, а гитара?
– А без гитары я вам не нужен?
– И без гитары сойдешь.
«Занавеситесь ресниц занавесками, я на часик вам жених, вы невесты мне».
– Дашка говорит, коляска тю-тю. Вы с коляской пришли?
Я похолодел. Коляску свистнули.
Мы обыскали все закоулки, коляски не было. Что я жене скажу, а теще?!
– Не переживай. Скинемся, купим новую.
– Святая наивность! Где вы ее купите…
Тесть из Москвы привез. Красную коляску, красный плащ Милке, красный комбинезон Дашке – все в тон. Вот теща разгон устроит, как это так, а ребенка ты не потерял?!
Все приуныли. Одна Дашка радовалась, надоела ей эта коляска до полосатых чертиков, на папе лучше ездить, верхом, все видать… а братика в чем возить? Бляха-муха, коляску посеял.
И не пожнешь ведь!
Как пойду Милку завтра встречать? Ее завтра выписывают.
Пролетели две недели нашей с Дашкой свободы.
Я посадил ее на плечи, она всю дорогу притворно вздыхала.
Мы ввалились к Давыдовой.
Дашку тут же, как только мы вошли, потащили на кухню. Она у тебя что ест-то? Что спрашиваете, как о зверушке, детей не видели? Дайте ей, что есть, она сама выберет.
Дашка чувствовала себя королевой и вела себя соответственно: нюхала сыр, колбасу, откусывала, морщилась, откладывала, залезла в банку с килькой чуть ли не вся, сунула рыбешку в рот, пережевала… достала другую, чем привела в восторг всю нашу братию – наш человек, сразу видать! с закусона начинает! Дашка, уловив одобрение, принялась тягать одну кильку за другой.
– А грустно! Пять лет вместе и скоро – конец.
– Да ты не плачь, с полгодика еще помаемся, надоедим друг другу. Порядочно надоедим.
– Смотрите, Дашка амебу нарисовала.
– Это килька.
– Нет, глаз с ресничками.
– По маме скучает.
– Талант!
– Талант – еще не все, талант без умения сконцентрироваться – ничто. Если Дашка часа два порисует, можно будет делать первые выводы.
– Я читала в одном французском журнале, что все дети, независимо от страны, на всем земном шаре, рисуют одно и то же, если им не мешать.
– Мы не…
– Дети рисуют, как первобытные люди, – те же символы. О чем это говорит? Дети, рисуя, перерабатывают впечатления из того времени, когда были бессловесными.
– Из первобытного времени?
– …и из времени, когда они жили эмбрионами.
– Революционная теория.
– Что выражает треугольник? Неважно. Это может быть парус, дом, человек. Кружок – солнце, цветок. Что еще всегда встречается на детских рисунках? Зверь. Стол. Стул. И не больше. Из этих реквизитов каждый ребенок выстраивает мир. Ему кажется, это и есть рай.
Дашка, в одной руке карандаш, в другой кисточка, опрокинула на себя банку с гуашью, не заревела. Стойкий товарищ. Люба пошла ее отмывать. Я пошел за ними. Они возились, я смотрел.
– Чудная у вас Даша, какой ты счастливый!
– Любишь ты, Любочка, громкие слова.
– Да?
– Да.
Из кухни раздались радостные вопли. Дашку они привлекли, и она заспешила туда.
Я ничего не мог с собой поделать, руки потянулись к Любочке, схватили ее, сжали.
– Пусти.
– Нет, нет, нет.
– Пусти, Дашка…
– …была бы наша дочь, и сын – наш, тогда бы мы не наверное, а точно были счастливыми.
– Прохор, я хочу тебе сказать…
– Скажи! Только скажи, все брошу, все!
Она, откинувшись, смотрела снизу вверх, такая маленькая, беззащитная. Ну почему Иванов, почему? Почему Славка, а не я?
– Мне неприятно, пусти.
– Нет! Ты хочешь того же, что и я!
– Я хочу, чтобы ты меня отпустил.
– И я того же хочу! Отпусти ты меня, отпусти!
Прибежала Дашка с блином, пап-п-п, ям-ям!
– Коляску мы возьмем у одной знакомой, правда, не такую роскошную…
