– Прохор… Ничего же не случилось? Ничего, совсем ничего! – За какие-то мгновения ничего не может измениться! Ты меня обними, обними, почему у тебя такие чужие руки? Я чай сейчас поставлю, мы будем ужинать, как всегда, ты меня прости, Проша, ты – очень хороший! Ты – самый лучший! – Ведь ты меня любишь? Скажи, я тебя люблю, Милка!
– Нет. Этого я теперь не могу сказать.
Нет. Этого я теперь не могу сказать… Да что? Что ты не можешь сказать? Не молчи, не уходи, я не могу без тебя, не могу!
Не могу я, что же делать, и спасительные слезы полились, ты не можешь со мной так жестоко, жестоко, я задыхаюсь, ничего не вижу.
– Не надо, прошу тебя, перепугаешь детей.
И пусть, и пусть, это жестоко, я заболею, так нельзя обращаться с женой, из-за каких-то пустяков, вы – неблагодарные мужчины, мы рожаем вам детей, мучимся, если бы вы там побывали, вы бы видели, вы бы поняли, вы бы на руках нас носили, что ты там делаешь? Собираешь свои вещи? Не пущу! Нет, он же спросил:
«Или сколько-нибудь еще вытерпишь?» Значит, он не бросает меня. Встать, немедленно встать, пойти в ванну, умыться, сделать примочки. Говорят, слезы приносят облегчение. Только не мне. Мне еще хуже делается. Как, Прохор, ты заставил меня плакать, а сам хладнокровно собираешь вещи.
Нет, ничего. Собраться с мыслями, муж пришел домой, он замерз, он голодный. А у меня ужин. И чай. Все красиво лежит на подносе. И салфетка. И свечку тоже зажжем.
Открываю. Темно. Свечка дрожит маленьким огонечком. Не пущу. В ноги упаду. Кричать буду. Взывать к соседям.
Все сказано, все расставлено по местам. Я прижал к себе Дашку. Умыл, покормил, она затихла у меня на руках. Милка, глотая слезы, вынула грудь с коричневым разбухшим соском, в переплетениях синих жил, приложила ребенка. Моего сына. Нашего сына.
Я сидел, ждал.
Зашумела вода в ванной.
Она вошла, улыбаясь.
– Давай ужинать.
– Что?
Она засмеялась, потянулась ко мне.
И только тут я опомнился.
Покричала, поплакала, пошла в ванну, умылась и пришла с подносом и свечкой. И поделом тебе, дураку! Припугнули тебя, а теперь можно и приласкать: поужинай, муженек глупенький, со мной! Уйди-приди, куда пошел, почему лежишь, о чем думаешь, почему, куда, зачем, отчего, для чего.
– Ничего ведь не случилось? – спрашивает. – Все, как и прежде! Скажи: я тебя люблю, Мила, и все будет хорошо.
Голосок теперь у нас тихий, и сама – как мышка… Мышка-норушка. И не поверишь, что только что металась, как разъяренная фурия. И этим ты не хорош, да тем, какой ты такой-сякой, скажи спасибо, что хоть такого терплю! Взрыв, слезы, и снова тихонькая, с подносиком, забудь, дорогой, будто не было!
– Я тебя люблю, люблю, – упрямо твердит. – Хоть ты и эгоист. Я тебе хотела помочь, над твоим центром думала.
А ты, дурачок, не поймешь, что я вот и с детьми сижу, и еще о твоем проекте думаю, а ты торчишь в институте, а толку никакого!
«Что, просмотр неудачно прошел?» Откуда это желание поддеть, позлорадствовать, унизить, это ехидство: а, опять не получилось!
А сама-то не поэтому ли кормит, готовит, стирает… потому что сидеть с детьми дома у нее выходит лучше, чем возиться с проектами?
Не надо никого обманывать. Нам не надо.
Я хотел бы исправить что-то в нашей жизни, если еще есть надежда.
Я эгоист и не щедрый. Был бы я щедрый, так затопил бы своей любовью Северо-Ледовитый океан. Но я мужчина, я отвечаю за свою семью и Дашкин рай.
Я потянулась к нему, а он меня не приласкал. По плечу похлопал.
Я на кухню пошла и проревела там до утра.
Вошла баба Тося. Я как-то более или менее состряпала себе лицо.
– Что невеселая?
– Да так…
– Не выспалась?
– Ага. Пойду полежу.
Я прилегла. Обида накапливалась, до отчуждения, до ненависти… Почему он меня не обнимет? Почему не сделает шаг навстречу?
Я покормила бедного Василька и так с ним и заснула.
Даша ткнулась холодным носиком мне в щеку: ма-м, ям-ям!
– Сейчас, Дашенька, подожди.
Но Даша, оказывается, пришла меня к завтраку звать.
Папа завтрак приготовил. Не подошел, не обнял меня.
И тут я разоралась, как уличная торговка.
Он что-то говорил, я включила радио, он выключил, оттолкнул меня – как из-воз-чик.
– Не смей трогать меня!
Извозчик! Кучер!
Потом он долго ел. И много.
Я заставила себя проглотить бутерброд – из-за молока для Василька. И чаю выпила – по той же причине. Раздражение улеглось. Да, он сходил в магазин, приготовил яичницу, сделал мне красивые бутерброды… Но мне ничего этого ненужно, раз он не поцеловал меня. Не приласкал!
Он взялся чистить раковины.
Потом он сел за свой стол. А обещанная прогулка с детьми?
– Прохор, пойдем все-таки.
– Я зашиваюсь.
– Тогда и я не пойду.
– Как хочешь.
Я приготовила голубцы на обед.
Сели обедать. Они с Дашкой весело чавкают, а у меня сил больше нет слушать все это, видеть, сидеть здесь, я вышла и расплакалась.
– Хорошо. Пойдем погуляем.
Я успокоилась, взяла себя в руки.
Дашка тут же засобиралась. И на Василька шапку напяливает.
Не успели мы пройти и пару шагов, как начался дождь.
Я расстроилась ужасно. Ведь с утра светило солнце! И вот – хлещет дождь со снегом.
– Пошли, Мила!
– Куда?
– Так и будешь стоять под дождем?
– Так и буду.
