К слову, пока ещё решительно неизвестно, чьё решение окажется в итоге правильным, и как оно потом аукнется с политической, не сиюминутной точки зрения. А пока…
… на морских тропах разбойничают семь авиагрупп. Пока удачно!
Глянув на полосатые, красно-белые ветроуказатели, вяло трепыхающиеся на ветру, зашёл на посадку, и подрулив к ангару, я выпрыгнул из кабины ещё до того, как аэроплан остановился. Знаю, что ребячество, но иногда…
– Пригнись! – слышу какой-то истошный котёночий мяв, и падаю тут же, не раздумывая ни единого мгновения. Сверху, видимо для надёжности, на меня навалился Лёвка, сиганувший из второй кабины. Вслед за ним, с небольшой задержкой, ещё два крупногабаритных парня из местного технического персонала, придавив весьма серьёзно. Не до поломанных рёбер, но дышалось с трудом, да и то через раз.
Вжатый в землю так, что шевелить могу разве что пальцами и глазами, я распластался на лётном поле, подобно лягушке на столе лаборанта, и могу разве что мысленно материться. Левой щекой ощущаю каждую травинку, песчинку и какого-то жучка, упорно пытающегося выбраться из-под меня. Сверху моя голова прижата чьей-то потной подмышкой и ребром подошвы ботинка, упирающегося в щёку.
Благорастворению в воздусях и благолепию во человецех это никак не способствует. В голове – мысли о нехватке воздуха, злость на всю эту ситуацию и мат, притом самый тупой и примитивный, а не цветисто-кучерявый.
Почти тут же на аэродроме началась суета, которую я могу только слышать урывками. Лёжку стрелка вычислили довольно быстро, но увы, безрезультатно. Ушёл.
– Да слезьте же вы с меня… – сиплю придавлено, силясь нормально вдохнуть. Хрен там! Пока не подоспели парни из охраны аэродрома, окружившие меня вместе с техниками плотной «коробочкой», встать так и не дали. К тому времени сознание моё уже начало сбоить, и уже всерьёз думал о смерти.
Свои ряды они разомкнули только в ангаре, на что я только закатил глаза, но нотаций службе безопасности читать не стал. Бессмысленно. Да и честно говоря, не было ни сил, ни желания. Организм, без малейшего участия разума, пытается компенсировать недавнюю нехватку кислорода, заодно надышавшись про запас.
При строительстве аэродрома под Преторией со мной советовались по каждой мелочи, и я всерьёз надувал не тронутые бритвой щёки, думая о собственной незаменимости. Но реальность, как водится, внесла свои коррективы. Вначале была ма-аленькая поправочка, потом ещё и ещё… В итоге от первоначального проекта остались только размеры, да хотели оставить ещё моё имя, как якобы главы проекта.
Но тут уже я на дыбки встал, самым решительным образом отказавшись ставить свою подпись под этим выкидышем архитектурного Франкенштейна. В итоге, аэропорт так и остался творчеством коллективным, и притом безымянным. Что, по-моему, наилучшим образом характеризует этот проект…
Ей-ей, раскоряка какая-то вышла, а не аэропорт! Одному буру не понравилось, что летательные аппараты пугают скот, и он, выпятив нижнюю губу, отказал Фолксрааду в покупке своих земель. А национализировать земли в ЮАС вообще-то можно, но не в этом конкретном случае! Потому что…
… сват, брат, блат.
В итоге, под аэродром выбрано место неудобное. Лишь по тем критериям, чтобы при строительстве никто из уважаемых людей не будет потревожен, и не будут задеты ничьи интересы. Уже сейчас понятно, что лет через десять максимум аэропорт придётся переносить.
А инфраструктура и подъездные пути? Да всё тоже самое… с учётом хотелок конкретных уважаемых людей, а никак не целесообразности и тем паче безопасности.
Аэродром со всеми службами занимает не цельный кусок земли, а представляет собой нечто вроде раздавленного осьминога с раскинувшимися щупальцами. На его территорию вклиниваются земли аж семи фермеров, не считая двух просёлочных дорог, одна из которых пролегает непосредственно у лётного поля.
– Второе покушение, коммандер, – флегматично сказал подошедший Корнелиус, на ходу перетягивая руку поверх локтя какой-то тряпкой, при этом пытаясь придержать подмышкой снятую лётную куртку, которую никто из присутствующих и не подумал взять.
– Ах ты ж в Бога душу мать… – заругался я по-чёрному, глядя на раненого ведомого, и оглядывая охрану налитыми кровью глазами, – На меня, значица, люди нашлись, штоб ажно в коробочку выстроиться, а на ведомого нет?
Глаза у начальника охраны сделались самые отчаянные! Такие себе… выпученные, что в среде интеллигенции принято называть почему-то «трагическими». Санька, ни разу ни интеллигентный, несмотря на все свои художницкие таланты, называет их «какающими», и вот ей-ей – глазки у главнюка такие, будто он в штаны себе навалил и валить продолжает!
Но толку то от твоих глаз?! Хрена ты мне трагичность показываешь? Не умеешь, не берись! А он как раз из тех людей, что считают себя специалистами, не будучи таковыми. При этом инициативные… и в не хорошем смысле этого слова! Классика «Я начальник…», только что в местном исполнении.
