Во всех этих и схожих случаях Наталья наблюдала за жизнью своих детей со стороны, тогда как Андрей, вечно вмешивающийся во все родитель, был в нее непосредственно вовлечен. Наталья определенно действовала на заднем плане, обеспечивая семье комфортное существование, но, говоря обо всех традиционных родительских трудах, она изображает Андрея единственным деятелем. В свою очередь Алексей в своих дневниках всегда говорил о письмах от «Папиньки и Маминьки», но подробно пересказывал лишь то, что сказал Папинька, что тот посоветовал и за что пожурил. Приезжая домой погостить, Алексей беседовал, играл в бильярд, ездил на лошади и читал с отцом, и это отец расспрашивал его об учебе, присутствуя практически в каждой фразе дневников мальчика. Можно по пальцам одной руки перечесть те случаи, когда в тех же дневниках Алексей упоминает мать, и лишь в двух «Папинька» появляется вместе с «Маминькой»[688]. Дети склонны считать присутствие матери само собой разумеющимся, так как многие материнские заботы (и это верно в отношении Натальи) – уборка, приготовление пищи, уход во время болезни – кажутся «невидимыми», тогда как отец (в том числе Андрей), вероятнее всего, награждает и наказывает, а потому занимает непропорционально много места в сознании ребенка. Из записок Алексея также ясно, что Андрей попросту проводил с ним больше времени, тогда как Наталья, вероятнее всего, оказывалась занята работой в усадьбе.
Это не означает, что мальчик не был эмоционально близок с матерью; его нежность отражена в дневнике Андрея: «Алеша беспрестанно спрашивает: да скоро ли Папинька поедет встречать Маминьку; пора накрывать на стол и проч. ‹…› Алеша и я оделись и таким образом изготовились совершенно ехать встречать Мамашу!!!!»[689] Гораздо позднее взрослый Алексей писал, что его мать лучше всех знает, как найти няню: «Маминька моя всех нас лучше все знает и верно и об внучке своем кому быть его няней сама хорошо обдумает»[690]. Сохранись дневник Александры, мы могли бы узнать о том, как отношения Чихачёвых с дочерью отличались от отношений с сыном, но, к сожалению, подобного дневника не существует.
Есть одно исключение из обыкновения Натальи отделять чувства к детям от работы в имении и не писать о них в дневниках. С отъездом Алексея в школу связан единственный эпизод, когда дневник Натальи позволяет разглядеть характер и прочность ее чувств – в особенности материнских, – но даже это проявление глубочайшего горя скрывается среди записей о ячмене и льне. Окно это захлопнулось столь же внезапно, как раскрылось: через одиннадцать дней дневник обрывается.
Наталья начинает запись от 6 сентября 1837 года привычным: «Встала в 7-м часу; день сегодня теплый и красный но к вечеру стало очень холодно обколотили льну 4 овина утра». Она исписывает еще полстраницы, перечисляя, как много разнообразных злаков «Господь дал», а затем заключает: «Андрей Иванович думает Алешу вести в Москву в пансион; я весь день проплакала и очень себя чувствую дурно. Скроили Алеше панталонцы и завязала Алеше 2 бумаж. чулки». Андрей решил, что Алексей достаточно вырос, чтобы отправиться в Москву, получить формальное образование и завязать необходимые для его будущего знакомства (два года спустя Саша последует за братом). В течение трех следующих недель Наталья, помимо обычных отчетов о сборе урожая, ведет все разраставшийся список приготовленной ею для Алексея одежды. К 27 сентября (день отъезда Алексея все ближе и ближе) между названиями предметов одежды она записывает: «…весь день очень мы все вообще грусны
Через день после их отъезда она пишет: «Я помолилась богу, и повязала немного чулка; но грустно очень, и все мне не можется и ничего не хочется делать». На следующий день была сделана последняя запись, в которой упоминается отъезд сына: «Встала в 8 утра. Я помолилась богу, и все утро сидела с братом в нашей общей комнате и толковали об Алеше, и об Андрее Ивановиче, и он мне советует не грустить об их отъезде; но я никак не могу себя превозмочь и не найду себе места от грусти. Брат уехал после обеда вскоре день сегодня теплый; а ночью и утром шол дозжь
