Письмо, посланное Андрею и Наталье «нянькой» Ульяной Васильевой (по-видимому, няней детей Алексея) в 1861 году, с очевидностью свидетельствует о том, что нянюшку можно в буквальном смысле слова считать посредником между дворянами и крепостными, и объясняет, что эта ситуация также могла быть чревата трениями. Алексей вверил деревню Берёзовик, которой теперь владел, заботам няни. Прежде чем уехать, объясняла нянюшка, Алексей «усердно» попросил своих дворовых служить ему «по совести» в его отсутствие, не ссориться и не обижать Ульяну, «человека посредствующего между ними и барином и наблюдающего пользу Хозяина – по доверенности его самого». К тому моменту, как няня написала письмо, просьбы Алексея уже почти позабылись: «…и мне несчастной, как человеку чужому среди чужих, не дают сказать одного слова в пользу барина». Ульяна с волнением спрашивала: «…не лучше ли бы было выбрать, кого Вам заблагорассудится, из среды их самих и приставить к ним на мое место, а меня уволить… как человека чужого им и ненавистного для всех». По меньшей мере в этом случае няня признавалась в том, что не способна быть посредницей, поскольку статус чужачки обесценивал все, что она говорила другим крепостным. Судя по этой истории, она занимала особое промежуточное положение и не принадлежала ни к дворянам, ни к крепостным.
Постскриптум к письму няни, написанный «покорными слугами деревни Берёзовик, Д. Василием и Анастасией Вылинскими» (скорее всего, старшими из дворовых), подразумевает, что описываемые нянюшкой проблемы не ограничивались этим конкретным примером, но были общим явлением («и прежде [ненависть] была точно та же»), когда крепостные низшего положения возмущались привилегиями тех, кто пользовался доверием бар. Они заявляли, что этот конфликт был особенно острым, когда дело касалось женской прислуги и нянюшек:
Ненависть дворовых людей, особенно женщин, к няньке наблюдающей интересы хозяина-помещика, и прежде была точно та же. В отсутствие Алексея Андреевича не вновь прибывает и развивается злоба их; а только смелее и резче высказывается и доказывается. Причины тому очевидны и значит, кто бы ни был на месте няньке – с доверием от помещика, все равно, – одинаковым бы пользовался расположением от дворовых что и теперь и прежде и всегда… В этом смысле я рассуждаю и с самой нянькой, когда она приходит ко мне – поведать свое горе и, по просьбе Алексея Андреевича, прошу ее не переставать быть верною по прежнему своему любимому барину, послужить – по крайней мере до его возвращения и отнюдь не взирать на прихотливый каприз женщин[242].
Преданность нянюшки была предметом борьбы между домашними слугами и дворянской семьей, причем и те и другие полагали, что она должна выступить именно на их стороне.
Гораздо менее уязвимым в своей роли посредника между дворянами и работниками был Григорий Алексеев по прозвищу Рачок, давнишний крепостной управляющий Чихачёвых. Рачок был удивительно талантливым человеком, на протяжении всей своей карьеры связанным с Андреем узами дружбы. В дневниках он описывается с любовью («Рачку выговор, что давно не бывал в Дорожаеве»), ему доверяли выполнение даже таких поручений, ради которых приходилось ездить в Москву, и у него всегда спрашивали совета относительно любого важного дела, затеваемого в имении[243].
Самым масштабным из когда-либо предпринимавшихся Чихачёвыми проектов была постройка нового дома в Дорожаево; по завершении работ Андрей написал о них статью в «Земледельческую газету», подробно описав сыгранную Рачком ключевую роль и даже записав слова, которые, по его утверждению, принадлежали самому Рачку. Для начала Андрей объясняет, как несколько препятствий строительству «составляли основу и уток, из которых плотно вытканная завеса закрывала передо мною восхитительное зрелище благосостояния будущих по мне в сельце Дорожаеве владельцев». Андрей опасался столь громадных расходов и беспокоился, что жизнь в кирпичном доме окажется вредной для здоровья. Но «отдернул эту завесу крепостной мой мужичок, Григорий Алексеев, по прозвищу Рачок». Андрей с самого начала призвал Рачка, чтобы обсудить, что делать с «опустевшим, сгнившим, высоким деревянным родительским домом моим, из покоев которого можно уж было под час не в одни окна делать астроному свои наблюдения».
