Подчас государство вмешивалось в деревенскую жизнь, не довольствуясь лишь взиманием налогов и рекрутским набором, что приводило к недовольству или даже более тяжелым последствиям. В таких случаях местным помещикам приходилось разбираться со сложившейся ситуацией. В 1836 году Андрей пишет Якову, что его «доместики» известили господ о том, что «приезжал на шлюзы какой-то Генерал и сказал, что ширину их должно непременно удвоить. – Вот тебе раз!! – Ну на этот случай не худо бы вспомнить о дубинке Петра 1-го»[271]. Андрей имеет в виду анекдот про Петра Великого, будто тот своими руками бил непокорных подданных. Это единственный, но примечательный случай, когда Андрей выражает обеспокоенность принудительными мерами российского правительства и, возможно, даже некоторую досаду по поводу его вторжения в деревенскую жизнь.
Постоянное недовольство слугами, о котором писал Андрей, предполагает, что идея эпохи Просвещения об улучшении положения крестьян с помощью «разума» без изменения самой природы крепостничества (идея, активно популяризировавшаяся в России Вольным экономическим обществом, основанным в XVIII веке) в целом терпела неудачу. Это вынуждало помещиков постоянно искать другие, более эффективные способы реагирования на открытое или пассивное сопротивление. Важно, однако, отметить, что Андрей по меньшей мере однажды прибег к битью при воспитании сына и оставил в своих дневниках столь же резкие и недовольные заметки о непослушании Алексея. Это сравнение весьма важно, если учесть, что Андрей считал крепостных своими детьми, по отношению к которым он должен был исполнять моральный долг, то есть поддерживать благотворную дисциплину. В исследовании, посвященном среднепоместному дворянству в XVIII веке, Уилсон Августин отмечал, что патерналистская власть над крепостными отличалась от других дисциплинарных систем, в рамках которых для оправдания или формирования отношений не апеллировали к семейным отношениям как раз потому, что эти отношения допускали «нежность и прощение» в не меньшей степени, чем «насилие, в особенности неконтролируемое и гневное насилие в противовес холодному и точно отмеренному наказанию»[272].
О крепостных, работавших в поле, историки знают куда меньше. Однако эта группа представляла собой значительно более вероятный источник угрозы стабильности и физической безопасности в деревне, чем домашние слуги и старосты, которых Андрей упоминал в своих дневниках. Хотя недовольство полевых работников зачастую могло быть направлено на управлявших ими крестьянских патриархов, проживающий в имении помещик был более уязвим для таких угроз, чем тот, кто постоянно отсутствовал. Чихачёвы и Чернавины были довольно внимательными, компетентными и благополучными помещиками и (по крайней мере, если судить по их собственным заметкам) редко проявляли открытый деспотизм. Тем не менее они сталкивались с серьезными крестьянскими волнениями, в которых участвовало более четверти их крепостных, из чего можно сделать вывод, что возможность крестьянского восстания висела практически над каждым имением[273]. Один крестьянин-мемуарист, описывая в качестве исключения помещика, внушавшего крестьянам, среди которых он жил, лишь любовь и доверие, приводит «общее» мнение, согласно которому «как только барин распустит бразды правления, то крестьяне начинают делать ему всякие пакости: тащить его имущество, рубить лес, делать потравы в хлебах и в покосе»[274].
В 1826 году Александра Николаевна Чернавина, Андрей и Яков были вызваны в одно из имений последнего, чтобы разобраться с опасным случаем беспорядков. С помощью Андрея Чернавины сумели предотвратить открытое восстание, но ряд писем, датируемых январем 1827 года, повествует о краденом лесе, отказе платить оброк и подстрекательстве других крестьян, осуществлявшемся небольшой группой крепостных из деревни Афанасево (находившейся в совместном владении Александры Николаевны, Якова и их соседа и друга, Николая Яковлевича Черепанова).
