В 1829 году в ночи… видел страшный сон что в каком-то городе дома все и каменные и деревянные как бы от землятрясения разрушаются… Может быть этот сон не предзнаменовал ли те неприятности, которые я в то время имел с дворовыми людьми моими[282].
Андрей связывает землетрясение из этого сна, традиционный символ катастрофы, с неповиновением крепостных; на этом основании можно предположить, что для него такие инциденты были не результатом намеренных действий людей, недовольных своим положением, но скорее следствием разгула своевольных разрушительных сил, от которых страдают все вовлеченные в происходящее – подобно тому как землетрясение разрушает целый город.
Случай с принадлежавшими Чернавину крестьянами из Афанасево, а также проблемы с дворовыми в усадьбе Чихачёва (было ли это просто провокацией или чем-либо более серьезным) и то, как истолковал Андрей свой сон, показывают, что угроза восстания крепостных постоянно нависала даже над небольшими, хорошо управлявшимися и достаточно благополучными имениями, где постоянно проживали исполненные благих намерений помещики. Эти два задокументированных эпизода, возможно, нельзя обобщать, хотя представляется весьма важным, что в обоих случаях порядок был, по-видимому, восстановлен после удаления нескольких зачинщиков. Наконец, участвовавшие в волнениях крестьяне производят впечатление недовольных своей жизнью в целом, а не предъявляющих конкретные требования (если только эти требования попросту не были проигнорированы в документах).
Наталья упоминает историю иного рода, которая, возможно, была более типичной для их (или, может быть, ее) повседневных отношений с крепостными. Примечательно, что она положила описанному спору конец, вступив в переговоры. Этот эпизод излагается без драматических эффектов, как часть длинного перечня домашних дел, в записке к брату в «почтовых сношениях» от 6 ноября 1834 года:
…бабы крестьянские не думают мне отдавать за 3 года холстов (а они платят по 10 аршин в год), то я им сделала предложение: ежели не отдадут, то милости просим приходить прясть, 3 дня дома, а три дня на меня; то они выпросили время подумать до 9-го числа, не знаю что надумают, а мне бы хотелось ежели бы они [слово неразборчиво] пришли прясть…[283]
Несмотря даже на то что эти крестьянки, по-видимому, сознательно нарушили условия договора, Наталье пришлось ждать их решения уже после того, как она пошла на уступки. В отношениях Чихачёвых с крепостными переговоры были методом по меньшей мере столь же необходимым, как и дисциплина, и к ним, вероятно, прибегали гораздо чаще[284].
Все эти эпизоды вместе создают впечатление, что помещики, о которых здесь идет речь, были вовсе не теми непререкаемыми господами или «правящим классом», каким принято воображать русских крепостников в их деревнях[285]. В самом деле, во всех трех случаях, несмотря на разницу в обстоятельствах, Чихачёвы оказываются в определенной степени зависимыми от своей же «собственности». Тем не менее эти инциденты являются исключениями в жизни Чихачёвых; как правило, они предстают господами, которых их крепостные уважают и ценят, и дела в их имениях идут достаточно успешно, о чем свидетельствуют десятки донесений, годами отправлявшихся Андрею и Наталье крепостными старостами и содержавших новости о том, что в их различных отдаленных деревнях «все хорошо». Хотя такие сообщения и нельзя автоматически считать объективным отражением того, что думали сами крестьяне (принимая во внимание адресатов писем), они и в самом деле указывают, что задокументированные инциденты открытого неповиновения представляли собой немногочисленные отдельные эпизоды[286].
