Однако часто появлялись внешние источники нестабильности, воздействие которых могло оказаться столь опустошительным, что, пожалуй, ощущение принципиальной беззащитности перед пожаром, преступлением, изоляцией и превратностями сезонной экономики было обратной стороной сравнительной стабильности и долговечности провинциальной помещичьей деревни[287]. Уилсон Августин указывает на озабоченность «общим отсутствием гарантий собственности» в деревне в списке основных приоритетов для землевладельцев XVIII века, участвовавших в Уложенной комиссии Екатерины Великой в 1767 году, сделавшей своего рода обзор состояния империи[288]. Та же озабоченность постоянно присутствует в бумагах Чихачёвых и Чернавина, несмотря на то что в 1852 году в военно-статистическом обозрении говорилось, что Владимирская губерния может считаться «одной из самых смирных и спокойных» в империи. Согласно этому обозрению, в 1849 году 1409 человек были под судом по различным обвинениям, из них 346 оправдано, а 157 не осуждено, но осталось «в подозрении» (своего рода условное наказание). Чаще всего упоминается незаконная вырубка леса, за которую в 1849 году был осужден 91 человек. 26 человек (из них семь женщин) были осуждены за убийство, 73 – за воровство, шестеро – за мошенничество, а один – за грабеж. Поджог был, по-видимому, женским преступлением, поскольку за него было осуждено 12 женщин и лишь один мужчина. За бродяжничество – вероятно, скорее показатель бедности, чем преступление – были осуждены 83 человека[289].
Согласно бумагам Чихачёвых, серьезной угрозой извне было воровство. Письмо взрослого Алексея (написанное в июле 1861 года, то есть уже после Манифеста об освобождении крестьян) сообщает, что «дворовые, спасибо, во всех работах славно помогают и я их кормлю за то пшенной кашей»; затем Алексей жалуется, что сбережения одного крепостного, сорок рублей ассигнациями (которые тот откладывал на похороны), украдены. Поскольку больше ни у кого ничего не украли, Алексей и крестьяне заключили, что вором был один из их крестьян. Они подозревали Максимку или «его семейных». Максимку незадолго до того поймали на краже сапог, а в другой раз – поддевки, которую он «утащил у хозяина за то, что он на свадьбе не поднес ему стакан вина в числе прочих»[290].
Гораздо раньше, в 1836 году, Яков сообщает о сходном «небольшом происшествии»: «Вчера люди мои увидели что замок у кузницы отбит и пробой выдернут. По осмотре оказалось, что какому-то чудаку понадобился винт из клещей прибитых к наковальне и еще какие-то незначащие клещи. Впрочем все остальное цело. Вот чудак! Стоило же из‐за таких вещей рисковать быть поколоченным». Андрей отвечает, что «следовало произвести следствие. Ныне время зимнее: видны следы: какие? Сапожные или лапашные? И в которую сторону носки? И в которую пятки? Если ясных улик не окажется, то хотя в подозрении оставить можно: Буриковский ли, сельский ли? Или какой другой? Впрочем кабы не посты попробовать бы попытаться на приманку?»[291]
Деревенские возмутители спокойствия, включая тех, кто участвовал в событиях в Афанасево, предстают в документах отдельными личностями, чье поведение ставило под угрозу благополучие как всех остальных крестьян, так и помещиков. Страх перед кражей или порчей ценных ресурсов несколькими смутьянами обсуждался в тех же выражениях, что и более характерный для всех деревенских жителей страх перед пожаром[292]. Пожар в любом месте губернии неизменно становился новостью, достойной упоминания в дневниках и бурного обсуждения, а когда пожар случался поблизости, всех звали его тушить. Точно так же, когда разносились вести о воровстве, всех призывали помочь найти виновного. Как минимум в этом случае крестьянское непослушание входило в список обстоятельств, угрожавших безопасности и стабильности деревни – всех ее жителей, а не сводилось только к вопросу о полномочиях хозяина в отношении крепостных.
