В каждом внезапном – да и не только во внезапном! – бою бывает мгновение, которое вдруг оказывается переломным, несмотря на свою кажущуюся малость. Уже трус бежит, уже малодушный падает на землю, уже и бывалый, случается, теряет уверенность в себе, в своем мужестве и упорстве; уже враг, чувствуя победу, переходит ту грань, за которой почти не требуется дополнительных усилий, поскольку победа уже в руках, но нежданная случайность нарушает создавшееся неравенство, выравнивает если не силы, то отвагу, и трус с удесятеренной яростью поворачивает назад, малодушный бросается в атаку, а засомневавшийся обретает новые силы и несокрушимую уверенность. И тогда бой как бы поворачивается вокруг невидимой оси, и торжествовавший победитель, исчерпав порыв, уже без оглядки откатывается назад.
Таким поворотным моментом было неожиданное, необъяснимое падение полковника Пацевича, по собственному почину поднявшего флаг безоговорочной капитуляции. В сумятице боя никто не видел, что в него снизу, со двора, стрелял раненый Гедулянов: полковник вдруг завертелся и рухнул, выронив белую тряпку, и для всех это стало как бы знамением свыше, сигналом к яростному, упорному сопротивлению. И люди уже не искали ни укрытий, ни товарищей, ни своих командиров: они искали боя и начали его там, где их застиг этот момент. Начали дружно, уверенно, с неистовой, почти торжествующей, яростью. Все стены, бойницы, крыши, балкон минарета и даже купол мечети в считаные секунды были заполнены солдатами и казаками, тут же открывшими убийственный, почти в упор, огонь по штурмующим стены и ворота толпам. И враг бежал, оставив у стен крепости штурмовые лестницы, веревки с крючьями и свыше четырехсот трупов. А через полчаса прекратили обстрел и турецкие батареи.
К вечеру, когда были устранены последствия штурма, заделаны проломы и пробиты новые бойницы, когда ротные командиры проверили личный состав и подсчитали потери, когда раненые были отправлены в лазарет, когда позаботились о мертвых и накормили живых, к Штоквичу пришел Китаевский. Максимилиан Казимирович еле держался на ногах после бесчисленных перевязок и операций и говорил еще тише, чем обычно. Доложив коменданту о раненых и о принятых мерах, особо упомянул о Гедулянове.
– К счастью, у Петра Игнатьевича скорее контузия, чем ранение: осколок прошел по касательной. Завтра намеревается приступать к исполнению обязанностей, почему я и не включил его в список выбывших из строя.
– Я не видел капитана на стенах. Где он был ранен? – Окончательно сорвав голос, комендант говорил свистящим шепотом, и потому разговор их походил на совещание заговорщиков.
– Тая говорила, что в первом дворе. Едва ли не в начале обстрела.
– А что с полковником Пацевичем?
– Он тяжело ранен, я с трудом извлек пулю. – Китаевский замялся. – Это странное ранение, господин капитан. Пуля попала в спину.
– Ничего странного, Пацевич слишком вертелся.
– Да, но характер ранения… Пуля вошла в спину. Снизу вверх, будто стреляли со двора.
– Со двора? – Штоквич внимательно посмотрел на Максимилиана Казимировича. – Что же, в бою все бывает.
– Но видите ли… – Младший врач помолчал. – Полковник ранен револьверной пулей.
Он достал из кармана кителя завернутую в тряпочку пулю и аккуратно положил ее на стол перед комендантом. Штоквич с интересом взял пулю, долго осматривал ее, размышляя. И неожиданно усмехнулся:
– Ошибаетесь, Китаевский, это не револьверная пуля.
– Как не револьверная? – с обидой переспросил Максимилиан Казимирович. – Извините, милостивый государь, я всю жизнь служу в войсках…
– Это – не револьверная пуля, – с особой весомостью сказал Штоквич, зажав пулю в кулаке. – Это пуля от турецкой винтовки Пибоди-Мартини. Вы поняли меня, младший врач Китаевский? Так и напишите в медицинском свидетельстве: полковник Пацевич ранен пулей от турецкой винтовки системы Пибоди-Мартини, коей на вооружении нашей армии нет.
– Но позвольте, господин капитан, я – медик. Я по долгу службы и профессии своей обязан…
– Как вы относитесь к Гедулянову?
– Я? А почему… И при чем тут…
– Вы служили вместе с ним в Семьдесят четвертом Ставропольском полку.
– Да, служили. Много лет. Петр Игнатьевич прекрасный человек и прекрасный офицер, и… Все же я не понимаю, какое…
– Если Гедулянов прекрасный человек и офицер, вы напишете в заключении о ранении полковника Пацевича то, что я вам сказал. Пибоди-Мартини, запомнили? Заключение покажете мне. Ступайте, Максимилиан Казимирович, я более не задерживаю вас.
Китаевский потоптался, недоуменно пожал плечами и пошел. Но комендант вдруг остановил его:
– Где лежит Гедулянов?
– Его поместила у себя Тая… То есть милосердная сестра Ковалевская.
– Благодарю. Ступайте-ка спать, Максимилиан Казимирович, вы очень переутомлены.
– Спасибо, – растерянно пробормотал Китаевский и вышел.
