Как только за младшим врачом закрылась дверь, Штоквич разжал кулак, посмотрел на пулю и беззвучно затрясся от смеха. Потом вышел в коридор, поднялся на стену и, широко размахнувшись, швырнул пулю в сторону необычно притихшего вражеского стана. Спустился, постоял перед своей дверью и решительно направился в дальний двор, где сам когда-то выделил две комнатки милосердной сестре Таисии Ковалевской.
– Прошу, – сказала Тая в ответ на стук. – Пожалуйста.
Штоквич вошел. Молча поклонился и остался у дверей, оглядываясь. Гедулянов лежал в первой комнате на старом диване, укрытый солдатским одеялом. На голове его белела свежая повязка, лицо было умыто, а черная борода аккуратно расчесана: комендант обратил особое внимание на контраст белого и черного.
– Проходите, прошу вас, – пролепетала Тая, намереваясь уйти во вторую комнату.
– Вы можете остаться, Таисия Леонтьевна. – Штоквич снял фуражку, положил ее на сгиб локтя и шагнул к дивану. – Я пришел, чтобы выразить вам, господин капитан, свое восхищение и личную душевную признательность. По известным причинам я не могу объявить вам благодарность ни в приказе, ни перед строем: примите же ее в такой форме.
– Помилуйте, за что же? – растерянно улыбнулся Гедулянов.
– За отличную стрельбу, – значительно сказал комендант.
Капитан сразу перестал улыбаться. Обветренное, грубое, солдатское лицо его стало хмурым и настороженным. Штоквич отложил фуражку, потянулся к висевшим на стене офицерским ремням, вынул из кобуры револьвер и провернул барабан.
– Все правильно, четыре пули. Хорошо стреляет тот, кто попадает в цель. Но тот, кто стреляет туда, куда нужно, и, главное, тогда, когда нужно, стреляет выше всех похвал.
Гедулянов по-прежнему смотрел колюче. Штоквич невесело улыбнулся, выбил из барабана стреляную гильзу, вставил в гнездо новый патрон, сунул револьвер на место и сел на край дивана.
– Я малоприятный человек, Гедулянов. Я трудно схожусь с людьми – у меня нет ни друзей, ни близких. Мало того, я был оклеветан и изгнан из армии, и только война вернула меня в ее ряды. Впрочем, это все – лирика, за которую прошу прощения. – Штоквич помолчал, по привычке поглаживая колени. – Сегодня я уверовал, что в крепости есть по крайней мере один человек, который, как и я, во что бы то ни стало исполнит последний приказ полковника Ковалевского. Не смею рассчитывать на вашу дружбу, Петр Игнатьевич, но на мое особое к вам расположение вы всегда можете положиться. – Он встал и, помолчав, сказал иным, привычно непререкаемым тоном: – Вы потеряли сознание в самом начале штурма и ни разу не выстрелили из револьвера. Вы подтверждаете это, сестра Ковалевская?
– Да, – не задумываясь, сказала Тая. – Я безотлучно находилась при капитане Гедулянове и готова подтвердить это под присягой.
– Благодарю вас, Таисия Леонтьевна, – с чувством сказал Штоквич. – Только, пожалуйста, не умывайте более капитана. На это я не отпущу воды даже для вас. Спокойной ночи.
Штоквич неуклюже шутил, но шутка оказалась пророчеством: ночью противник отвел воду. А в день ликования, паники, штурма и боя часовых у бассейна поставить забыли, и к утру его уже вычерпали до дна. Оставался лишь тот запас, что заготовили ранее: в бочках, ведрах, офицерских самоварах и солдатских котелках. Об этом утром доложил коменданту дежурный по гарнизону сотник Гвоздин.
– Собрать всю воду в один каземат, – распорядился Штоквич. – К дверям – надежную охрану. С сего часа воду отпускать только по моему письменному приказанию.
– Слушаюсь. – Сотник усмехнулся. – Воду отвели, значит в осаду берут, так понимать надо? Турки с пушками подошли: обложат со всех сторон, постреливать будут, а курды с черкесами уйдут.
– Вы думаете? – быстро спросил Штоквич.
– А хрена тут кавалерии делать? Зря фураж жрать? Сам казак, знаю: не годны мы для осад. Уйдут они. На Игдырь: там заслоны слабые, прорвут и… И все наше баязетское сидение – кобыле под хвост, капитан.
Штоквич молчал, растерянно вертя в руках погасшую трубку. Гвоздин подошел к столу, сел напротив, сказал приглушенно:
– Не обидишься, если по-простому скажу? Ты правильно вчера с ними говорил, с парламентерами-то: мне казаки рассказали. Ежели опять пожалуют – сдержи слово. Мои ребята их так отдерут – месяц лежа жрать будут. Их обидеть нужно, понимаешь? Горца обидишь – он никуда не уйдет, пока позора не смоет.
Штоквич отложил трубку, встал, походил по комнате. Остановился перед Гвоздиным.
– А если парламентеры не явятся сегодня?
– Должны явиться. Самолюбивы больно.
– Тогда… – Комендант опять походил по комнате, подумал. – Отберите казаков, в которых лично уверены. Если парламентеры прибудут, эти казаки должны присутствовать при встрече и без колебаний исполнить любое мое приказание.
– Исполнят. – Сотник вдруг улыбнулся. – Казаки верят вам, капитан. Мы тут беседовали промеж себя: верят.
– Благодарю, сотник. Ступайте.
