Оставшись один, Штоквич тщательно побрился, не переставая думать о том, пришлет ли Шамиль парламентеров, а если пришлет, то хватит ли у него самого, у коменданта и руководителя обороны, мужества исполнить то, на что он решился во время разговора с Гвоздиным. Он понимал, что этим решением преступает не только военные, но и человеческие законы, но не видел иного выхода. И, неторопливо приводя себя в порядок, все время прислушивался, с нетерпением ожидая и одновременно страшась официального посещения. Он не боялся, что задуманное им может навеки покрыть его позором и выбросить из общества, – он боялся самого себя, не зная еще, сможет ли он, офицер русской армии, в решающий момент преступить черту даже во имя той высокой цели, которую ставил перед собой.
Ровно в десять пропела труба. К тому времени комендант был уже готов – выбрит и одет по полной, старательно вычищенной форме, но, прежде чем выйти, широко и торжественно перекрестился, точно шел на эшафот. И даже подумал о том, что идет на эшафот, когда поднимался на крышу второго этажа.
Там уже стоял Гедулянов – Штоквич мельком спросил, как он себя чувствует, и капитан сказал, что совершенно здоров, – войсковой старшина Кванин, сотник Гвоздин и четверо бородатых немолодых казаков. Солдат поблизости не было, и комендант отметил про себя, что малоразговорчивый сотник Гвоздин собрал тех, в ком лично был уверен.
– Парламентеры, – сказал Гедулянов. – На сей раз без Шамиля.
– Его счастье, – буркнул Штоквич. – Сбросьте им лестницу.
Первым легко поднялся князь Дауднов – в той же черной черкеске. А переводчик Таги-бек Баграмбеков опять долго пыхтел, и казаки в конце концов втащили его руками. Во время этой затянувшейся процедуры Дауднов стоял молча, положив руки на кинжал.
– По приказанию его превосходительства генерала Шамиля я… – задыхаясь, начал переводчик.
– Не надо, – резко сказал Штоквич; голос его не восстановился окончательно и сорвался на фальцет. – Видимо, Гази-Магома либо страдает выпадением памяти, либо позволяет себе сомневаться в слове русского офицера. Позавчера я предупредил, что, если он вздумает вторично прислать парламентеров, я незамедлительно…
– Капитан, опомнитесь, – шепотом сказал Гедулянов.
– Молчите! – оборвал Штоквич: он был бледен, левое веко непрестанно дергалось в нервном тике. – Вы, князь Дауднов, будете пощажены в том случае, если Шамиль исполнит мои требования: усмирение курдов…
– Нет, – по-русски сказал парламентер: поняв всю серьезность положения, он уже не нуждался в переводчике. – Я выполняю лишь то, что мне приказано. Гарнизон обязан сложить оружие, тогда всем будет сохранена жизнь. Кроме вас, господин капитан.
– Обычно я не меняю своих решений, Дауднов, – сипло (ему опять отказали связки) проговорил Штоквич. – Но сегодня вынужден отступить от этого правила. Веревку, казаки!
– Лучше аркан, – хладнокровно уточнил Гвоздин. – Живо, станичники!
– Обождите! – отчаянно крикнул переводчик. – Шамиль поклялся на Коране, что сдерет с вас кожу, господин капитан, если вы хотя бы пальцем тронете князя Дауднова.
– Для этого ему придется сначала взять цитадель… – Штоквич оглянулся: к ним уже подходили казаки, один из них перебирал в руках ременный аркан. – Повесить парламентера! На стене. Над воротами. Лицом к Шамилю!
– Штоквич, это невозможно, – прошептал Гедулянов. – Это позор для всех нас, Штоквич!
– Молчи, капитан… – Кванин дружески облапил Гедулянова. – Коли надо, так мы и родному дядьке голову снесем.
Казаки быстро связали руки Дауднову, накинули на шею петлю. Князь не сопротивлялся, не кричал, только побледнел и стал глубоко и часто дышать.
– Шамиль не простит этого никому из вас… – вдруг громко сказал он. – Никому!..
– Исполнять приказание! – крикнул комендант, вновь сорвавшись на фальцет.
Казаки сноровисто закрепили конец аркана и, схватив парламентера, сбросили его со стены. Аркан натянулся как струна над тяжелым, бившимся в конвульсиях телом.
Все молчали. Штоквич пытался раскурить трубку, но в трясущихся руках его все время ломались спички. Наконец он справился с собой, прикурил и оглянулся. На крыше никого не было, кроме капитана Гедулянова. Комендант долго смотрел на него, и Гедулянов, почувствовав этот взгляд, поднял голову.
– Вы поступили бесчестно, капитан Штоквич.
– Да. – Штоквича трясло, и он все время жадно затягивался, стараясь унять эту дрожь. – Я поступил бесчестно, вы правы, Гедулянов. – Он помолчал и вдруг выкрикнул резко и громко: – Но Гази-Магома не уйдет отсюда! Не ворвется в Армению, пока не сдерет с меня шкуру!
Гедулянов молчал. Некоторое время молчал и Штоквич, будто ожидал возражений, спора, понимания, – ожидал хотя бы слова. Не дождавшись, вздохнул и тихо и горько сказал:
– Да, я потерял свою честь, но я не нашел иного выхода, чтобы исполнить свой долг перед Отечеством. И только оно, оно одно вправе судить меня.
И опять они надолго замолчали, уже не глядя друг на друга. Потом Гедулянов негромко сказал:
