Он упорно продолжал верить в победу. Даже если Лашкарев по какой-либо причине так и не ударит туркам в спину, свежий Коломенский полк и еще одно усилие войск Шаховского заставило бы Осман-пашу вновь перетасовать свои таборы, бросить их против свежих коломенцев, и тогда – Скобелев был твердо убежден в этом – его маленький, прошедший тяжкое испытание и уверовавший в свои силы отряд пройдет эти три сотни саженей под огнем, ворвется в предместье, сомнет турок и на их плечах вкатится в город. А там вцепится насмерть в окраинные дома, и Криденеру ничего не останется, как только форсированным маршем ввести все, что успеет собрать, в уже сорванную с петель дверь Плевны. Это был последний, но вполне реальный шанс, и Скобелев, не дав себе ни секунды отдыха, вскочил на коня и помчался к Шаховскому сам, потому что никакой его порученец – даже полковник Паренсов – не мог сделать того, на что он еще надеялся: последним резервом было его личное обаяние.
Князь Шаховской совсем утонул в кресле в тени орехового дерева. Лицо его отекло, дряблые мешки обозначились под безмерно усталыми, тусклыми глазами, и даже усы уныло обвисли, скрывая горькие складки губ. Увидев подскакавшего Скобелева, он тяжело посмотрел на него из-под хмуро нависших бровей и сказал по-солдатски:
– Продали нас, Миша, генералы.
Скобелев соскочил с коня, отдал повод сопровождавшему его Млынову.
– Где Коломенский полк?
– Так и не дошел. Криденер его в дырку между мной и Вельяминовым сунул прямо с марша. Весь бой тришкин кафтан латал, сволочь.
– А вы? – тихо спросил Скобелев, чувствуя, как к сердцу вновь подступает боль, а в горле клокочет с огромным трудом сдерживаемое бешенство. – Вы в креслах дремлете?
– Я бросил в цепь все, что у меня было, до последнего солдата. – Шаховской говорил горько и устало: у него уже недоставало сил замечать скобелевское истеричное напряжение. – Полковник Саранчев убит, майоры Зерцалов и Черневский – это в одном только Сто двадцать шестом Рыльском полку. – Он тяжело вздохнул. – Дело проиграно, Скобелев. Я приказал выводить войска из боя.
– Дело не проиграно, – от боли и душившего его гнева Михаил Дмитриевич говорил почти шепотом. – Дело не проиграно, пока мы с вами, князь, верим в победу. И мы вырвем ее. Вырвем, Алексей Иванович! Мне осталось триста сажен до Плевны. Триста сажен всего, один бросок. Я кровью там каждый аршин полил, солдатской кровью, а вы мне отступить предлагаете? – Он помолчал, ладонями крепко потер вдруг покрывшееся потом лицо, слипшиеся грязные бакенбарды. Сказал с мольбой: – Князь, я прошу вас. Я умоляю вас, князь, отдайте приказ на еще один, последний штурм. Мы ворвемся в Плевну, всеми святыми клянусь вам, ворвемся!
Шаховской грустно усмехнулся, медленно покачав седой головой:
– Нет, Михаил Дмитриевич, не обессудь, слишком уж это по-гусарски. Выдохлись мы весь день ступу эту кровавую толочь, понимаешь? Выдохлись, и духу победного более нету в запасах.
– У меня солдаты шестой час на Зеленых горах мрут, а вы духу набраться не можете? – уже не сдерживаясь, бешено выкрикнул Скобелев. – Нет духу, так в отставку подавайте, место тем уступите, у кого духу на весь бой хватает! Я же верил в вас, как в отца верил, а вы… Какого черта вы боитесь? Гнева государева? Вы Божьего гнева побойтесь, что напрасно солдат загубили. Вы себя…
– Молчать! – гаркнул, поднимаясь, Шаховской. – Как смеешь голос повышать, мальчишка? У меня седина…
– Седина – еще не старость, – сдерживаясь, тихо сказал Скобелев. – Старость – это когда веру в себя теряешь, когда тряпка вместо… характера. Вот тогда – все, тогда – в монастырь, грехи замаливать. Что вам, ваше сиятельство, и рекомендую.
Он резко кивнул, звякнул шпорами, почти не коснувшись стремян, влетел в седло и с места взял в карьер. Не оглядывался более и не видел, как затрясся вдруг Алексей Иванович и как испуганно бросился к нему Бискупский, доселе безмолвно присутствовавший при встрече.
– Вам плохо, ваше сиятельство?
– Каков стервец! – прошептал князь, смахивая слезы. – Жаль, не мой сын, очень жаль. Выдрал бы я его как сидорову козу, а потом расцеловал бы в обе щеки…
Скобелев скакал, не разбирая дороги, и Млынов едва поспевал за ним. Он считал, что генерал спешит к отряду, чтобы еще до темноты начать планомерный отход: это логично вытекало из того разговора, свидетелем которого Млынов невольно оказался. Но Скобелев и тут остался человеком неожиданных поступков, предусмотреть которые не мог даже отлично изучивший его адъютант. Он вдруг на скаку остановил коня, слетел с седла, обеими руками с силой ударил себя в грудь и ничком упал на землю. Он катался по траве, грыз ее, бил по земле кулаками и рыдал – громко, зло, взахлеб, содрогаясь всем телом от терзающей его муки. Млынов спрыгнул с коня:
– Михаил Дмитриевич, Михаил Дмитриевич!..
