– Подлец я. Подлец!.. – Скобелев повернул к адъютанту мокрое от слез, все в грязи, в травяной зелени лицо. – Я солдат обманул, Млынов. Они с песней… С песней на смерть шли, потому что верили в меня. А я? Я?.. Заманил и оставил без помощи? Как я в глаза им теперь погляжу, как? Я не имею права командовать ими, Млынов!..
Он снова уткнулся лицом в землю, плечи его судорожно задрожали. Млынов снял с ремня фляжку, отвинтил пробку, силой поднял с земли голову Скобелева.
– Глотните. Глотните, говорю. И в себя придите: слава богу, нет вокруг ни души. Ну?
Он насильно заставил генерала сделать глоток, усадил. Стал напротив на колени, взял за руки, встряхнул.
– Ну хватит убиваться. Будет, поплакали.
– Ох, Млынов, Млынов… – Скобелев тяжело вздохнул, ладонями долго тер лицо, размазывая по бороде и бакенбардам слезы и грязь. – Что же теперь делать-то мне, Млынов, что?
– Отдать приказ об отступлении.
– Вот и отдавай. Скачи к Паренсову, пусть отводит людей. Поиграли в войну, и будя. А я тут посижу. Ну что смотришь? Не бойся, не застрелюсь. – Он вдруг потряс кулаком в сторону далекой криденеровской ставки. – Не дождутся они этого от Скобелева, мать их…
Млынов секунду сидел неподвижно, точно уясняя сказанное. Потом встал, вытянулся.
– Там, на хребте, до сей поры умирают. И будут умирать, пока вы лично им не объясните, что отступать надо. Все полягут, вас дожидаючись. – Он помолчал и вдруг крикнул резким, звенящим голосом: – Встать, генерал Скобелев! Уж коли признаете, что заманули, то хоть тех спасите, что живы покуда!
Темнело; бой замирал. Он не прекратился сразу по решению полководца, понявшего, что сражение проиграно и что не следует зря губить людей. Криденер устранился от такого решения, предоставив командирам отрядов самим брать на себя ответственность. Первым это сделал Шаховской: его отряд отходил поэтапно и в полном порядке, огрызаясь залпами и заботясь о раненых. Но потрепанные затяжным штурмом войска Вельяминова ворвались-таки в Гривицкий редут да так и завязли там, потому что сил уже не было. Там еще отстреливались, дожидаясь темноты, чтобы под покровом ее отступить из залитого кровью никому не нужного редута. Постреливали лениво, скорее обозначая свое присутствие, чем стремясь нанести противнику урон.
Активный огневой бой продолжался только на левом, скобелевском фланге. Засевшие на последней перед Плевной высотке турки более не рисковали атаковать, хорошо запомнив беспощадный удар осетин, но беспрерывно вели сильный ружейный и артиллерийский обстрел третьего гребня Зеленых гор, где закрепились остатки скобелевского отряда.
Скобелев прискакал туда уже в сумерках. Не останавливаясь, выехал из кустов на скат и шагом проехал вдоль всей линии. Белая лошадь и белая фигура хорошо были видны как своим, так и туркам: пули свистели вокруг, но генерал не обращал на них внимания.
– Солдаты! – громко крикнул он. – Товарищи мои боевые, братья мои! Велика ваша отвага, тяжелы ваши жертвы, беспримерно мужество ваше! Низко кланяюсь и от всего сердца благодарю вас за это.
Турки не слышали, о чем кричит Ак-паша: расстояние было велико. И тем не менее по чьему-то приказу и стрелки, и артиллеристы прекратили огонь: даже враг уважал бесстрашие русского генерала.
– Вы славно потрудились сегодня, – продолжал Скобелев, шагом разъезжая вдоль цепи. – Мы не добились того, чего хотели, за что умирали наши товарищи не по своей вине. Сражение наше проиграно, резервов более нет, а потому… – он гулко сглотнул подступивший к горлу комок, – посему приказываю отступить. Отступить неторопливо, сохраняя порядок и воинское достоинство, и не позабыть при этом о раненых. Предупреждаю господ офицеров: если мне станет известно хоть об одном оставленном тут раненом, я предам его командира суду! Полковник Паренсов, полковник Тутолмин, полковник Кухаренко – ко мне! – Он спрыгнул с седла. – Возьмите коня. И знайте, что ваши командиры покидают поле боя последними.
В кустах раздался шум, негромкие команды, людской говор. Какой-то казак принял у Скобелева лошадь и увел ее, а к генералу подошли его полковники.
– Вот и кончилось все, – невесело усмехнулся Скобелев. – Сами знаете, кого благодарить.
– Не стоит так уж отчаиваться, Михаил Дмитриевич, – тихо сказал Паренсов. – Солдат-то каков, оценили? Отважный, инициативный, упорный…
– А мы их – в землю, в землю! – резко перебил Скобелев. – Щедра держава наша на солдатскую кровь. Чересчур щедра. У тебя есть водка, Кухаренко?
– Найдем. – Полковник прошел к кустам. – Станичники, у кого фляга не с водой? – Вернулся, протянул генералу. – А с чем принес, не знаю.
– Вино. – Скобелев отхлебнул. – Местное, красное. Как оно?
– Не знаю, как называется, а только после этой войны оно еще краснее будет, – проворчал Тутолмин, принимая фляжку. – Глотнете, Петр Дмитриевич?
– Не откажусь, в горле пересохло. – Паренсов пригубил, отдал фляжку Кухаренко. – А турки не стреляют. Пойдем, что ли, Михаил Дмитриевич?
