– Потом взыщу, – согласился Скобелев. – Снарядов, говоришь, мало? Работай, капитан, снаряды будут.
Он тут же отошел от батареи, не только не обидевшись, а, наоборот, почти обрадовавшись грубоватой прямоте замурзанного штабс-капитана в изодранной нижней рубахе. Скобелев, при всей своей непоседливости и кажущейся безалаберности, любил и ценил прежде всего мастерство, достигаемое изнурительным, каждодневным неустанным трудом. Результаты такого труда он видел на позиции в четкой работе артиллеристов, в их немногословии, в жарком желании боя и дружной, общей радости от тех маленьких побед, что выпадали на их долю. «Мастеровой, – еще раз с уважением подумал он. – Мне бы таких мастеровых тысяч двадцать – я бы через месяц коня в Босфоре купал…»
Он тут же нещадно разнес Тутолмина за казаков, обязанных обеспечивать позиции снарядами, озабоченно переговорил с Паренсовым, почему до сей поры не атакует Лашкарев, наспех выпил пол-кружки водки у кубанцев и, вскочив на приведенную Млыновым запасную белую лошадь, вновь помчался вдоль залегающей цепи, радуя солдат и выводя из себя турецких стрелков. Они били по Белому генералу прицельными залпами, а он, гарцуя под пулями, и впрямь казался заговоренным: дыры в одежде он всегда считал после боя. А Лашкарев почему-то не атаковал, Коломенский полк не появлялся, и князь Шаховской уже с трудом, с крайним напряжением сил выдерживал прежний темп наступления.
– Русские бросили в брешь между колоннами свежие силы, – доложил Тахир-паша.
– Глупцы, – усмехнулся турецкий командующий. – Вот уж истинно: если Аллах решил кого-то наказать, он начинает с головы. Снимите резервы с Гривицких высот: русские там выдохлись, пусть себе врываются в редут, на дальнейшее у них уже не будет сил. Все таборы – против Зеленых гор. Бейте белого генерала, пока он не выронит ключей от Плевны.
Случилось так то ли в силу обстоятельств, то ли потому, что Михаил Дмитриевич, чувствуя, что вот-вот затопчется на месте Шаховской, решил немедленно помочь ему, – но только и скобелевцы, и аскеры Осман-паши начали атаку одновременно. Штыковой бой развернулся на топких берегах Зеленогорского ручья: противники то переходили его, то пятились, то дрались прямо в воде, и ручей на много верст вниз нес горячую человеческую кровь. Скобелев приказал полковнику Паренсову водрузить знамя на зарядный ящик, оставил в его охранении наспех собранный из легкораненых взвод и велел Петру Дмитриевичу в случае прорыва турок лично взорвать знамя. Он бросил в бой все, что у него было, вплоть до обозников, тыловых служб и музыкантов. Спешенные казаки Тутолмина дрались в одной цепи с солдатами, оставив коней не только без прикрытия, но и без коноводов; только осетины, затаившись за обратным скатом высоты, стояли в конном строю. Это был единственный резерв Скобелева, его единственная ударная сила и единственный шанс прикрыть артиллерию и отступление, если турки выдержат штыковой удар и перехватят инициативу.
– Смотри сам, князь, когда ударить, – сказал он подъесаулу Джагаеву. – Не промахнись: мне некогда приказывать будет.
– Ударю, ваше превосходительство, – сказал молодой осетин. – Не беспокойся, пожалуйста: мы умеем ждать.
Турецкие пушки упорно громили жалкую скобелевскую артиллерию. Донская батарея полковника Власова вскоре практически примолкла, отвечая на обстрел лишь одним орудием: три прямых попадания вывели из строя батарейцев. Лишь штабс-капитан Васильков еще огрызался, но всего двумя орудиями из четырех. Как раз в том месте, где располагалась его батарея, куряне подались назад, и двойная турецкая цепь сверкала штыками в двадцати саженях от орудийных стволов.
Скобелев метался по всему фронту, появляясь в наиболее горячих местах, подбадривая солдат не столько криком – в хрипе сотен глоток, лязге оружия, стонах раненых, стрельбе и орудийном грохоте любой крик тонул, как в пучине, – сколько самим своим появлением: белый всадник на белом коне скакал под пулями, словно сам бог войны и победы. И солдаты, видя своего генерала в самом пекле боя, верили, что нет сил, способных их в этом бою сломить.
Но турки продолжали нажим: свежие таборы выкатывались из-за виноградников, сменяя расстроенные рукопашным боем цепи, и перед потерявшими счет времени русскими то и дело возникали новые враги. Уже солдатские рубахи и кубанские черкески были мокры от пота и крови, уже нестерпимой болью ломило усталые плечи, уже подрагивали колени, а пересохшие рты жадно хватали пропитанный пороховой гарью воздух, а бой все тянулся и тянулся, и не было видно конца.
