– Светлейший князь Александр Константинович абсолютно прав в своей оценке деятельности командования в этом сражении. Но важно другое. Позволю себе настаивать на быстрейшей переброске Четвертого корпуса генерала Зотова. – Непокойчицкий говорил очень тихо, но все его слышали. – А так же… – Он помолчал. – Я умоляю ваше величество сегодня же принять мою отставку.
– Нет, – Александр решительно поднял руку. – Дело, дело, сначала – дело. Я жду совета, генерал.
– Необходимо начать переброску гвардии на этот театр военных действий, – тяжело вздохнул Непокойчицкий. – Я не вижу иного выхода: мы рискуем единственной переправой.
– Да, ты прав. Я разрешаю вытребовать сюда часть моей гвардии.
– Слава богу! – Главнокомандующий широко перекрестился, прошел к дверям и велел позвать дежурного генерала. Пока его искали, князь Имеретинский вновь попросил разрешения обратиться.
– Все, мною сказанное, будет изложено вам, государь, в письменной форме. После чего я осмеливаюсь просить ваше величество об особой милости.
– Ты заслужил ее, – важно сказал Александр.
– Поскольку в присутствии государя мне, светлейшему князю Имеретинскому, было выказано сомнение в моей деятельности, я прошу ваше величество доверить мне командование боевой частью.
– В гвардии?
– Гвардия прибудет не так скоро, государь. А я хотел бы принять участие в следующем штурме Плевны.
– Ты думаешь, нам следует еще раз штурмовать?
– Я тоже так думаю, ваше величество, – тихо сказал Непокойчицкий. – Осман-паша слишком опасен. Стал опасен после нашего поражения.
– Все это следует тщательно обдумать, – Александр милостиво улыбнулся Имеретинскому. – Мне жаль расставаться с тобою, князь, но я понимаю тебя. У нас есть вакансия в дивизиях?
– Вторая пехотная… – Левицкий так спешил подсказать, что чудом удержал на носу очки.
– Назначаю начальником Второй пехотной дивизии генерал-майора светлейшего князя Имеретинского. Ступай отдыхать, князь, и готовь подробнейшее письменное донесение.
Имеретинский поклонился и пошел к выходу, но, столкнувшись в дверях с дежурным генералом, задержался. Увидев Шелкова, главнокомандующий шагнул навстречу.
– Срочная депеша начальнику штаба Петербургского округа. Пиши. – Он откашлялся и неожиданно для всех начал диктовать с необыкновенным и столь неуместным сейчас пафосом: – «Слава Богу! Гвардия с высочайшего государя императора соизволения посылается мне. Распорядиться следует быстро и молодецки, как я это люблю. Гвардейскую легкую дивизию следует приготовить и выслать первою. Гвардейская стрелковая бригада и саперный батальон тоже отправляются. Передай моим молодцам, моему детищу – гвардии, что я жду их с чрезвычайным нетерпением. Я их знаю, и они – меня. Бог поможет, и они не отстанут от моей здешней молодецкой армии». Все. Можешь идти.
– Цветы, цветы, – Александр жестом остановил Шелкова. – Белые розы на могилку Бореньке. И Рылееву – фрукты с моего стола, его супруга очень просила об этом. Напомни еще раз Ребиндеру. Белые розы. Белые. Ступай.
Дежурный, поклонившись, вышел. Генералы молчали. И в этом молчании сквозь распахнутые окна чуть слышно донесся далекий скрип множества тележных колес. Александр поднял голову, прислушиваясь.
– Что это скрипит?
– Обозы, ваше величество, – торопливо объяснил Левицкий. – Раненные под Плевной следуют этапным порядком…
– Черт бы их побрал, сколько раз повторять, чтобы возили дальней дорогой! – гневно крикнул Николай Николаевич. – Позвольте мне удалиться, брат. Я живо наведу порядок!
Светлейший князь Имеретинский, прикрыв брезгливую улыбку черными, переходящими в бакенбарды усами, сознательно вышел из комнаты первым, оттеснив главнокомандующего плечом, простреленным при штурме никому не нужного Гривицкого редута.
По всем дорогам, ведущим от обширного района сражения к Дунайским переправам, тянулись бесконечные обозы. Санитарные фуры, легкие коляски, болгарские повозки, румынские каруцы, скрипучие турецкие арбы и русские телеги – все было до последней возможности заполнено ранеными. Над дорогами висели тучи пыли и мух, тягостный скрип колесных осей, тяжкий топот копыт, стоны, ругань, слезы и проклятья. Ловчинская резня мирного населения и второе поражение русских войск под Плевной поколебали веру в скорую победу, и в санитарные обозы то и дело вклинивались снявшиеся с родных мест группы беженцев с детьми, стариками, скотом и скарбом, уходивших в тыл, к Дунаю, от опасной близости турецких ятаганов. Вся придунайская равнина была заполнена тысячами повозок, медленно ползущих к Свиштову, к единственной ниточке, связывающей окровавленную, горящую, стреляющую и стонущую Болгарию со спокойной, сытой, цветущей Румынией.
