– А мы ее враз бабой сделаем! – крикнул черноусый. – Вали ее, Афоня! Вали!
Девочка закричала, прежде чем ее успели повалить. Закричала страшно, по-женски, изо всей силы, вдруг поняв весь ужас того, что ее ожидает. Афанасий и черноусый уже свалили ее у фургона, но она выворачивалась и билась с таким отчаянием, что они никак не могли управиться с нею.
– Рот ей зажми! – зло крикнул урядник. – И навались; навались да руки держи!
– Эй, казаки, что это вы там?
В вопросе было удивление, но казаки враз отпрянули в сторону: только Афоня, стоя на коленях, еще продолжал держать крестом раскинутые руки девочки. Остальные, отпрянув, тут же оглянулись: к ним неспешной рысью подъезжал коренастый немолодой казак с Георгиевским крестом. Подскакал, остановил коня, неторопливо оглядел все: убитого грека с кровавой пеной на черной, с густой сединой, бороде; располосованное шашкой полотнище фургона, лежавшую на земле голую девочку, которая уже не билась, но которую все еще держал за руки туповатый Афоня. Все оглядел, во все всмотрелся и спрыгнул с седла.
– Вы что это? Вы что же это делаете, опомнитесь.
Он сказал негромко, еще не придя в себя, еще скорее размышляя. Все молчали, опустив головы. Афанасий встал, но девочка при этом не шевельнулась, не закрылась, даже не свела рук, разбросанных по обе стороны черной растрепанной головы.
– Да турка она, – угрюмо, нехотя пояснил черноусый. – Чего уж…
– Турка? А крест? – пожилой ткнул корявым пальцем в серебряный крестик, сбившийся на голое плечо девочки. – Крест на ней, крест!..
– Крест? Крест сымем, чего орешь?
– Ништо и с крестом! – вдруг закричал рябой. – Она мала, да в теле: есть за что подержаться, не свалишься! А дуван продуваним, станичник! Давай с нами, будто черкесня, а? Кавалеру без очереди.
– Без очереди? – Георгиевский кавалер ловко сорвал с плеча бердану. – Бросай оружие. Ну, кому говорю? Арестовываю вас.
– Ты погоди, погоди, станичник, – тихо сказал урядник. – Зачем так-то? Свои ведь, донские. Ну погорячились маленько, ну…
– Да что же вы наделали, мужики! – в отчаянии выкрикнул пожилой. – Под суд ведь отведу. Под суд прямо!
– Ах, мужики?.. – громко, даже радостно, подхватил рябой, стоящий поодаль с лошадьми. – Да не казак он, станичники! Поддельный он! Поддельный!
Пожилой не ожидал сопротивления да и не мог держать под наблюдением всех: рябой стоял в стороне. И именно оттуда неожиданно, когда казаки после крика «поддельный он!» угрюмо двинулись навстречу, грохнул выстрел. Пожилой выронил винтовку, обеими руками схватившись за грудь.
– За что…
– Отойди!.. – бешено заорал рябой, перезаряжая бердану. – Сторонитесь, добью счас! Добью…
– Стой!.. – донеслось издали. – Стой!..
От дороги бежали мужики. С топорами, вилами, дрекольем. Впереди мчался высокий худой вольноопределяющийся, размахивая револьвером.
– Всем стоять! Стоять!
– Погонцы! – испуганно крикнул урядник. – На конь, казаки!
Казаки мгновенно вскочили в седла, взяв с места в намет. Сзади сухо треснули два револьверных выстрела, но расстояние уже было велико: казаки не жалели плетей.
Иван Олексин далеко обогнал своих погонцев. Еще издали, еще на бегу, еще стреляя, заметил три тела, а подбежав ближе, сразу бросился к тому, которое выделялось и белизной, и длинными черными волосами. Бросился и тут же остановился, увидев обнаженную девочку, – остановился, точно налетев на стену. Он решил, что девочка мертва, но не подошел к ней не поэтому, а потому, что она была голой и тем самым как бы запретной для него. Крикнул мужикам, чтоб посмотрели, что там с теми двумя, а сам шагнул к казаку, ничком лежавшему на земле. Стал на колени, повернул на спину и – обмер, узнавая и не веря в то, что узнавал.
– Захар?..
Захар медленно, с усилием открыл глаза. Они уже стекленели, уже теряли живой блеск и мысль, уже подергивались тем невидимым и столь ощутимым занавесом, что отделяет жизнь от смерти.
– Захар, ты? Ты?..
– Ваня… – Захар с напряжением разлепил губы, в груди его хрипело и булькало; давясь, он все время глотал кровь, и это мешало говорить. – Ванечка, Ванечка мой…
– Захар!.. – отчаянно выкрикнул Иван. – Кто тебя, кто? Я найду…
– Эстафета при мне, – с бульканьем, с кровью шептал Захар, цепляясь за последние остатки уходившего сознания. – Эстафету доставишь. Девочку сбереги. Тебе ее… Тебе отдаю. Я за нее кровью…
И кровь эта, которой Захар оплатил девичью жизнь, хлынула вдруг широким, неудержимым потоком из горла, заливая лицо, бороду и новенький Георгиевский крест. Захар мучительно выгнулся, захрипел, забил ногами и обмяк. А Иван все еще прижимал к груди его окровавленное, застывшее в последнем оскале лицо. Вокруг суетились мужики, что-то делали – он ничего не соображал.
– Иван Иванович, – его осторожно тронули за плечо. – Иван Иванович, кончился казак, царствие ему небесное.
Иван непонимающе оглянулся. Вокруг, сняв шапки, угрюмо стояли мужики. Один из них бережно держал на руках завернутую в одеяло девочку.
– Другой тоже упокоился. А девочка жива, обеспамятела только.
Иван осторожно опустил голову Захара на землю и встал. Оглядел всех, сказал тихо:
