– Дядя это мой. Родной мой дядя.
В ближайшем селении, где оказалась караульная команда под начальствованием майора из запасных, Иван доложил о происшествии, попросил срочно доставить эстафету и помочь похоронить погибших. Он не мог с точностью сказать, кто совершил преступление, в какой убийцы были форме, откуда появились и куда ускакали. Он находился еще в потрясении, и майор, оставив его писать подробнейший рапорт, пошел к погонцам. Однако и они ничего определенного сказать не могли: услыхали выстрел, бросились, а тех и след простыл. Только артельщик – мужик основательный, грамотный (тот, что кричал на мосту: «Микита, топоры давай!..») – с глазу на глаз сказал:
– Подумалось мне сперва, ваше благородие, что казаки: и форма вроде, и посадка. Только ведь убитый – тоже казак. И дядя родной командира нашего господина Олексина Ивана Ивановича.
– Так, – вздохнул майор: не хотелось ему волынки со следствием заводить, но в службе он старался. – Пики были при них?
– Нет, ваше благородие, пик не было.
– Ну, значит, обознался ты, братец, – с облегчением сказал майор. – Донцы сплошь пиками вооружены.
– Очень возможное дело, однако – разъезд. Разъезд и без пик выезжает, встречали мы, которые без пик.
Майор нахмурился, размышляя. Мужик был умен и, главное, самостоятелен: не тянулся, не поддакивал. Такой и далее мог утверждать, что убили донцы, и майор боялся неприятностей.
– А девочка что говорит?
– Молчит: страх – он надолго. А может, по-нашему не понимает.
– Слушай, братец, на Войско Донское поклеп возводить – сам знаешь, чем пахнет. Тут ведь доказательства нужны, а где они?
– Знамо дело: не пойман – не вор. Да и покойников обратно не воротишь, хоть сто комиссий наряжай, только… – Артельщик помолчал, с какой-то особой, точно предупреждающей, твердостью выдержав майорский взгляд. – Только кибитка та – она девочке принадлежит. Надо бы так сделать, чтобы интендантство ее не отобрало. Бумагу какую, что ли.
– Сделаем! – с облегчением сказал майор. – У меня маркитант знакомый: выдам тебе доверенность на продажу, а деньги – ей. Согласен?
– Пойдет, – сказал артельщик. – Главное дело, ваше благородие, чтоб мороки поменьше. И вам, и нам.
– Вот и столковались, сейчас бумагу тебе выправлю. – Майор пошел к дому, остановился, строго погрозил пальцем: – Гляди не продешеви!
– Это уж не извольте беспокоиться, – улыбнулся в бороду мужик.
Иван был поглощен гибелью Захара, похоронами, собственным горем и собственными мыслями и без возражений согласился с доводами майора, что во всем виноваты башибузуки. Довольный прекращением замаячивших на горизонте осложнений, майор с воинскими почестями похоронил Захара, вполне пристойно опустил в соседнюю могилу торговца, написал донесение в 29-й казачий полк о геройской гибели георгиевского кавалера Тихонова и выдал артельщику доверенность на продажу кибитки, лошади и товара.
– А девочку лучше здесь оставить, – сказал он Ивану. – Ей сейчас женский уход нужен, я уж и с батюшкой местным договорился.
– Благодарю, господин майор. На возврате возьму с собой.
– Помилуйте, Олексин, куда вам такая обуза?
– Это не обуза. Это – воля моего дяди.
Наутро обоз двинулся далее, оставив девочку на попечении добродушной матушки и множества женщин, близко к сердцу принявших трагедию ребенка. В Булгарени Иван сдал муку и получил обратный груз, который приказано было доставить в Кишинев. Пока он отчитывался и принимал, артельщик Андрон Кондратьев, долго и настырно торгуясь, продал маркитанту кибитку с товаром и лошадью и, очень довольный сделкой, принес деньги Ивану.
– Хитер бобер, да не на таковского напал. Я ведь что сперва-то сделал? Я по первости, значит, цены разузнал и стою на своем. Он верть-круть да круть-верть – ан, а коса на камне. Вот, Иван Иванович, сочти.
– Спасибо, Кондратьич. Что нам с девочкой делать, как советуешь? Ну до Кишинева, а дальше? Одну в Смоленск не отпустишь.
– Знамо дело, что не отпустишь. А ты с тем, с генералом, поговори. Ну, что приглашал-то тебя на переправе.
На обратном пути взяли девочку. За то время она пришла в себя, но почти ничего не помнила, да ее и не расспрашивали. Говорила она по-гречески и совсем немного по-румынски, и имя ее звучало незнакомо, почему погонцы тут же и переиначили его в Алену. Мужчин она поначалу боялась, сразу же сжимаясь в комочек, но быстро признала артельщика, с которым и ехала, а вскоре начала – застенчиво, одними глазами – улыбаться Ивану. Иван почему-то смущался, начинал хмуриться и говорил кратко. А Андрон Кондратьев разговаривал с нею постоянно, нимало не смущаясь, что она его не понимает.
– Заговорит. По-русски ведь я с нею, чего уж проще.
Заговорить Леночка, правда, не заговорила, но понимать стала многое, легко запоминая слова. В пути телегу, где она ехала, непременно сопровождал кто-либо из погонцев. Тыкая кнутовищем, объяснял:
– Небо. Это – земля. Ну-ка скажи: зем-ля. Землица. По ней ездиют. Бьют ее, режут, ломают всяко, а она – кормит. Так-то.
