Скрипели обозы, в воздухе висела тонкая, зудящая пыль: русское командование стягивало все, что только могло собрать. Надо было кормить людей и лошадей, пополнять запасы и срочно подвозить патроны и снаряды, восстанавливая расстрелянные в сражении боекомплекты. Все двигалось к Плевне, сгружалось или устраивалось, и тут же волна опустевших обозов откатывалась назад, к переправам, чтобы, пополнившись, заново совершить тот же путь. Дороги были забиты; чтобы справиться с медленно ползущим потоком грузов и войск, штабы разработали очередность путей, отдав лучшие воинским и санитарным перевозкам, чуть похуже – интендантству, а остаток предоставив для всех прочих перемещений. На перекрестках, в селениях и у мостов стояли специальные команды, сортировавшие движение в соответствии с дорожным реестром. В этом реестре последнее место занимало частное предпринимательство, на свой страх и риск снабжавшее офицеров тем, чего они были лишены по линии казенного довольствия: вином, галантерейным, бакалейным, гастрономическим и прочим товаром. Кибитки этих вольных торговцев-маркитантов ползали по совсем уж глухим проселкам, а то и просто вне всяких дорог. Тылы были очищены от башибузуков и крупных черкесских отрядов, занятая территория патрулировалась казачьими разъездами, и для того, чтобы частным порядком – естественно, имея в кармане разрешение военных властей, – добраться до районов, занятых войсками, охраны не требовалось. Требовалось только желание, а спрос опережал предложение, создавая могучий стимул для мелкой торговой сошки.
В конце июля по скверной проселочной дороге, пролегавшей невдалеке от обозного тракта, тащился легкий фургон. Стара была усердная лошаденка, немолод был и хозяин: сутулый, смуглый, с черной, в обильной проседи, коротко подстриженной бородой. Основную часть фургона занимала натянутая на деревянные опоры палатка из выгоревшего на солнце брезента; передние полы ее были распахнуты, и возница сидел как раз перед ними. Понукая лошадь, он часто с беспокойством оглядывался, но равнина была пустынна, правее с перерывами тянулись интендантские обозы; удостоверившись в этом, хозяин ненадолго замирал, а потом снова начинал озираться.
– Кибитка! Эй, кибитка, слышь, что ль, кибитка?
Услышав оклик, хозяин сначала торопливо, но тщательно прикрыл полог палатки и только после этого остановил лошадь и оглянулся. К нему через поле на крупной рыси приближался казачий разъезд: пятеро донцов в лихо заломленных набок фуражках. Хозяин сразу же спрыгнул на землю, снял с головы войлочную шляпу и, часто кланяясь, пошел навстречу.
– Кто таков? – строго спросил урядник, тесня конем сутулого хозяина назад, к кибитке. – Куда едешь, по какому такому праву?
– Торговля. Маленькая торговля. Есть разрешение, есть бумага.
Хозяин говорил с сильным акцентом, перевирая и путая слова. Большие, черные, с синеватыми белками глаза его с жалким, искательным ужасом бегали по казачьим лицам, не задерживаясь ни на одном.
– Бумага. Торговля. Мало-мало торговля.
Он не хотел отступать к фургону, а казаки, подскакав, уже окружили его. Перепуганный хозяин, беспрестанно кланяясь, то лез за пазуху, то пытался что-то объяснить, больше помогая себе жестами, чем языком.
– Чего лопочет-то? – спросил рябой казак.
– Не пойму. Бумагу давай, чернявая рожа! – гаркнул урядник.
– Бумага. Бумага. Да, есть, есть.
– Либо цыган, либо жид, – определил рослый молодой парень. – Руками-то, руками хлопочет, чисто мельница.
Тревожа коней, казаки тесно зажали торговца. Он уже достал какую-то бумагу, что-то пытался объяснить, путая слова, а вокруг, появляясь и исчезая, проплывали конские крупы, конские морды, сапоги с уходящими вверх лампасами шаровар, ножны шашек, подрагивающие в руках плети, приклады винтовок, и снова – крупы, лошадиные морды, крылья седел, сапоги…
– Чего сует-то? Вроде без печати?
– А кто его знает. Кто таков? Говори!
– Да жид, по роже видать, – лениво зевнул рослый.
– Кто таков? – снова, уже начальственно, крикнул урядник. – Почему по степу едешь и куда?
– Торговля. Грек. Гречанин.
– Грек?
– Брешет, поди, – сказал черноусый казак. – Ишь трясется. Коли хрещеный, так чего ему трястись?
– А ну покажь, чего везешь. Покажь, покажь.
– Нет, нет, господа казаки! – Грек испугался еще пуще, пот ручьями стекал с его лица. – Товар там. Мало-мало. Жена умерла…
– Жена, – протянул урядник. – Ну, покажь товар, чего боишься? Ежели вино, так поднесешь по чарочке – и мотай отсюдова с богом. Глянь-ка, чего у него в кибитке, Афоня.
– Нет! – дико закричал, забился в темном углу торговец. – Нет, нет! Господа! Нет!
Он пытался вырваться из кольца, повсюду натыкаясь на живые преграды, хватал казаков за сапоги, приникал к ним лбом, то ли целуя, то ли сдерживая. И сразу стал мокрым: пот катился уже не только по лицу, а каплями выступил сквозь черную жилетку. Стараясь во что бы то ни стало вырваться из круга, он мешал казакам самим разорвать этот крут, хватая за сапоги, стремена, поводья. Казаки уже в раздражении били его по рукам, не понимая, почему он так кричит.
– Нет, нет! Господа! Нет!
