Вода… Штоквич видел, слышал и думал о ней постоянно. Он никогда и представить себе не мог, что вода – самое главное, сама основа жизни: важнее хлеба, пороха, патронов. Даже та, которую добывали они ценой гибели товарищей. Даже она – вода Баязетской осады. Никто никогда за всю историю не пил такой воды, ни один самый изощренный алхимик не смог бы изготовить ее: никто – кроме врагов.
Уже на четвертый день осады турки запрудили ручей, протекавший у стен крепости, свалив в него мертвых лошадей, всевозможную падаль, отбросы, дохлую скотину и людские трупы. Доставляемая оттуда вода уже перестала быть жидкостью: это было нечто студенистое, жирное, кишевшее червями. И это «нечто» распределялось приказом коменданта по ложке на человека.
В самом начале «Баязетского сидения» Штоквич спустился в дальние подвалы, где размещались укрывшиеся в крепости мирные жители. Оглядел смутные, еле различимые в слабом свете отдушин лица, смотревшие на него с ожиданием, мольбой и страхом, сказал скрипуче:
– У меня нет ни пищи, ни воды. Я беру на госпитальное довольствие только детей. Взрослые могут рассчитывать на помощь лишь в том случае, если будут работать: женщины – в госпитале, мужчины – на ремонтных и общих работах. Предупреждаю, что денег в крепости не существует: первого, кто попытается купить продовольствие, а тем паче – воду, я расстреляю без суда, будь то мужчина или женщина. Ваш труд на общее дело есть ваша единственная плата за пишу и воду.
Он пришел не потому, что пожалел тех, кто отдал себя под его защиту: ему было не до сострадания. Он боялся вспышки эпидемии, остро нуждался в рабочих руках и требовал помощи. Общего труда на общее дело: только так можно было выжить, выстоять, вытерпеть все, отбить штурмы и либо дождаться своих, либо… Либо на возможно больший срок приковать к Баязету осаждавших.
А Гази-Магома Шамиль не уходил. Он ждал своего часа, и Штоквич, каждое утро обходя стены, со злорадным торжеством видел в отдалении его бунчуки и знамена. Труп князя Дауднова все еще висел над воротами, приковывая Шамиля к Баязету крепче любой клятвы.
С обстрелами, которым крепость подвергалась каждый день, стало легче. Поручик Томашевский с помощью солдат сумел-таки втащить одно орудие на второй этаж и неожиданно в пух и прах разнес турецкую батарею на господствующей возвышенности. А другая его пушка, заряженная картечью, так и осталась во дворе, угрюмо уставив жерло в заваленные плитами ворота. На случай штурма возле нее постоянно дежурили артиллеристы, но турки медлили с приступом, выжидая, когда, сломленный жаждой, голодом и болезнями, гарнизон сам сложит оружие.
– Не беспокойтесь, господин капитан, они не уйдут отсюда, – говорил Таги-бек Баграмбеков.
Но Штоквич уже думал не столько о Шамиле и курдах, сколько о том, дошел ли до своих Тер-Погосов. Он хотел верить, что дошел: молодой человек представлялся ему уравновешенным, отважным и разумным – но ни от генерала Тергукасова, ни со стороны других русских войск до сей поры не поступало никаких известий. Жаркий, безветренный ад висел над обезвоженной, глухой, умирающей крепостью. Комендант вызвал охотников, отобрал двоих и разными путями направил их к Тергукасову. Один – как в воду канул, а голову второго перебросил в крепость подскакавший к стенам джигит Шамиля. После этого Штоквич уже перестал верить в спасение, но долг оставался долгом.
Штоквич закончил приказ, подписал, отложил карандаш и надолго замер, прикрыв ввалившиеся глаза. Потом с усилием очнулся и так же мучительно медленно написал еще один приказ:
«Выдать коменданту крепости капитану Штоквичу крышку… – тут он задумался, но исправлять не стал и закончил: – воды для особых нужд гарнизона».
Написав, комендант тяжело поднялся и, шаркая ногами, вышел из каземата. Стоял безветренный день, иссушающий, наполненный разложением зной висел над пустой, точно вымершей, крепостью. Никого не было ни в переходах, ни в крепостных дворах: дежурные части лежали на стенах, отдыхающие – в казематах или в тени, и по цитадели, покачиваясь и задыхаясь, бродили только те, кому службой вменено было бродить: командиры.
В тени сидел дежурный по гарнизону войсковой старшина Кванин. Штоквич опустился рядом, молча протянул первый приказ. Кванин прочитал его, сунул в карман. Сказал, помолчав:
– С минарета солдат бросился.
– Свалился?
– Унтер говорит: сам. Перекрестился: «Не поминайте, мол, братцы, недобрым словом» – и – вниз головой. Это уж третий, капитан.
– Ставьте, которые покрепче.
– А где их взять, которые покрепше? – Кванин опять помолчал: язык распух, стал шершавым, негнущимся, и разговаривать было мучительно. – Казаков ставить буду.
Штоквич молча кивнул. Посидел без дум, отдыхая. Посмотрел на зажатый в кулаке второй приказ, грузно поднялся.
– Я – в лазарет. Потом буду у себя.
– Кого за водой пошлем?
– Зайдите к вечеру, подумаем. Чтоб наверняка, иначе…
