Господа офицеры полностью

28-го числа после восьмичасового боя противник был разгромлен наголову. Заслышав стрельбу, Штоквич приказал открыть ворота. Их разбаррикадировали, распахнули, очистили площадку от разложившихся трупов и выкатили орудие. Пока поручик Томашевский громил со второго этажа турецкие цепи, его старший фейерверкер Яков Егоров картечью расстреливал отступающих в панике черкесов Шамиля; курды бежали в горы после первых же залпов.

Когда Тергукасов вошел в распахнутые ворота крепости, в первом дворе его встретил выстроенный гарнизон. Возле знамени 2-го батальона 74-го пехотного Ставропольского полка стоял капитан Гедулянов, поддерживая сестру милосердия Таисию Ковалевскую. Генерал принял рапорт Штоквича, до земли поклонился защитникам и обнял коменданта.

– Поспеши с представлением. И никого не позабудь. Никого, слышишь?

Вечером того же дня капитан Штоквич писал последний приказ № 23 от 28 июня 1877 года. Он не надеялся на память, все время роясь в приказах и донесениях, стараясь вспомнить каждый из страшных дней осады. Приказ получался длинным, а ему все казалось, что он перечислил не всех, кто достоин награды. И потому это был единственный из приказов коменданта, рыхлый по стилю, нескладный по содержанию и непривычно многословный.

Написав приказ, капитан еще раз внимательно сверил его с документами, опасаясь, не упустил ли кого, и только после этого подписал.

И лишь одной фамилии не было в этом приказе-перечне, который шел на представление к наградам, – фамилии самого коменданта цитадели капитана Федора Эдуардовича Штоквича.

В последних числах июля небольшой особняк на одной из тихих улиц Бухареста внезапно ожил, засветился окнами, заскрипел заржавевшими петлями. Хозяин его, разбогатевший на транзитной торговле, еще в январе уехал в Париж, но, несмотря на вызванное войной вавилонское столпотворение в городе, на особняк этот никто доселе не посягал, поскольку владелец заломил за аренду совершенно сумасшедшие деньги. Однако к означенному времени нашлась-таки мошна, выдержавшая запрошенное без торговли; особняк был снят на полгода, и до приезда нового хозяина распоряжался в нем шустрый человечишка Евстафий Селиверстович Зализо.

Поначалу Варя наотрез отказалась переезжать. В Кишиневе ее двусмысленное положение было еще терпимым: кругом было полно русских семейств, а рядом находился Федор, который там, за рубежом, задерживаться не собирался, поскольку вместе с ними ехал штабс-капитан Алексей Николаевич Куропаткин, обещавший протекцию. И если для Федора Бухарест был лишь пересадкой, то для Вари он казался тупиком, в котором она оставалась без брата, без знакомств и даже без возможности по собственному желанию уехать домой, в Россию.

В Кишиневе она освоилась быстро. Роман Трифонович вел себя безукоризненно, был внимателен, ненавязчив и, хотя и позволил себе накупить уйму драгоценностей (носить которые она категорически отказалась), ни на чем никогда не настаивал. До ее отказа ехать с ним в Бухарест.

– Колеса мои заскрипели что-то, – вздохнул он. – Поглядеть надо, где застопорилось: то ли подмазать, то ли из грязи вытолкнуть, то ли подпрячь кого. Это только на месте решить можно, а потому не обойтись мне без вас, Варвара Ивановна. Никак не обойтись – дело под гору покатится.

Если бы он уверял, что дня не может прожить один, если бы умолял для себя, Варя не согласилась бы на еще одно и куда более позорное унижение. Но он беспокоился о деле, просил помочь, нуждался в ней, и Варя, поколебавшись, дала согласие. И через неделю засветился огнями заброшенный особняк румынского богатея.

Вскорости по прибытии в Бухарест Хомяков навестил Варю в отведенной ей половине, был угрюм и озабочен.