– А я верую в Него больше, чем прежде. У меня большая семья, очень большая. Она будет молиться за вас каждый день, капитан Штоквич.
Лицо Китаевского сморщилось, плечи затряслись в бессильной попытке разрыдаться. И в уголках глаз вновь остро блеснули кристаллики соли: сухие слезы Баязетской осады.
Выйдя от Китаевского и плотно закрыв дверь, комендант воровато оглянулся и, дрожа всем телом, старательно вылизал весь котелок жестким, как пергамент, покрытым язвами и трещинами языком. На стенках оставалась еще тонкая пленка влаги, и он ловил, всасывал, втягивал ее в себя.
В комнате Штоквича ждал Гедулянов. Он высох, рваная, грязная форма висела на нем как на вешалке, а в черной бороде впервые появилась седина.
– Тая умирает, – глухо сказал он.
Штоквич повесил на гвоздь фуражку, расслабил ремни, сел за стол.
– Умирает Тая, – без интонаций, словно про себя, повторил Гедулянов.
– У нас нет воды.
– Она все равно не может ее пить. Даже то, что ей положено. Ее рвет. Мучительно, до судорог. Это же не вода, Штоквич, это какой-то… холодец из тухлятины.
– У меня в резерве – два ведра этого холодца, капитан. Для детей и раненых, если сегодня вылазка опять будет неудачной.
– Будет! – Гедулянов зло сверкнул глазами. – Будет неудача, потому что мы ходим за водой точно по расписанию, которое прекрасно изучили турки. Вы слишком большой педант, Штоквич, для вас порядок дороже целесообразности.
– А вы предлагаете импровизацию?
– Я предлагаю провести вылазку днем, в пять часов.
– Самый зной, – вздохнул Штоквич.
– И в этот зной турки заваливаются спать. Я три дня наблюдал за ними: оставляют двух наблюдателей и уходят дрыхнуть в тень. Наблюдателей снимут пластуны, а от возможной атаки меня прикроют стрелки Проскуры.
– Вас прикроют?
– Да, меня: я сам возглавлю вылазку за водой, это мое первое условие.
– А второе?
– Второе? – Гедулянов помолчал. – Оно не второе, оно – главное: лишняя фляжка воды, которую вы не учтете.
– Но Таисия Ковалевская не может пить этот компот из падали.
– Я проберусь выше по течению, где свежая вода.
– Где полно курдов и нет возможности прикрыть вас огнем. – Комендант подождал, ожидая возражений, но Гедулянов угрюмо молчал. – Вы любите Ковалевскую? Извините, я не могу иначе объяснить ваше безрассудство, капитан.
– Больше жизни, – хрипло сказал Гедулянов. – Больше своей жизни, Штоквич, чтобы не звучало так красиво.
– Понятно. – Штоквич устало потер заросшие щеки. – Я согласен, но у меня тоже есть условие. Вы пронесете две фляжки, которые я не учту. Вторую отдадите Китаевскому. Найдите Кванина, Гвоздина и юнкера: обсудим.
Дневная вылазка удалась. Разомлевших от зноя наблюдателей без шума кинжалами сняли казаки, а когда турки опомнились, последние водоносы уже скрылись в траншее, что вела к отхожим местам цитадели. Однако Проскура навязал противнику перестрелку и вел ее, пока не вернулся Гедулянов. На нем был старательно перепачканный землей, глиной и кирпичной пылью госпитальный халат, которым он прикрыл от посторонних глаз две доверху наполненных фляги.
– Пей, – говорил он Тае. – Это чистая вода, я вверху брал.
Сделав несколько судорожных глотков, Тая пила теперь медленно, сдерживая себя. Бледное лицо ее чуть порозовело, и даже в потускневших глазах затеплился отблеск прежнего огонька. Глядя на нее, Гедулянов испытывал необыкновенное, доселе никогда неведомое счастье. Оно настолько переполняло его, что он не мог смотреть спокойно, а все время теребил бороду, гладил лоб или потирал руки. И – улыбался в густую, совсем еще недавно черную бороду.
– Теперь я смогу поплакать, – сказала вдруг Тая. – Нам, женщинам, иногда очень нужно поплакать. Особенно – от счастья.
– От счастья?
Он почти не понимал, о чем она говорит: он только слушал ее голос. Слушал и улыбался.
– От огромного счастья, дорогой мой, родной, единственный мой Петр Игнатьевич. Теперь мы не расстанемся никогда, никогда в жизни не расстанемся, слышите? Только не подумайте, пожалуйста, что я навязываюсь, я просто буду жить рядом, нянчить ваших детей, ухаживать за вами…
– Тая… – Он неуклюже опустился на колени, поймал ее руки, спрятал в ладонях свое косматое, грязное лицо. – Я никому не отдам тебя, Тая. Я не могу отдать тебя. У меня ничего нет, я – простой пехотный офицер, ты знаешь, но я… Я не могу без тебя.
– Господи, – со стоном прошептала Тая, – за что же мне такое счастье? За что, Господи?..
В тот день они не знали, что до освобождения оставалось всего четверо суток. Из всех посланцев Штоквича до своих добрался один Тер-Погосов. Об осаде Баязета узнали быстро, но сил было мало, измотанные маршами войска Тергукасова нуждались в отдыхе и пополнении. Генерал бросил к Баязету конницу Кельбалы-хана, но она не смогла преодолеть турецкий заслон. Лишь 26 июня Тергукасов выступил со всеми силами.
