Он не договорил, расслабленно кивнул Кванину и зашаркал по внутренним коридорам. Добравшись до каземата, в котором хранилась вода, предъявил караулу – караул здесь несла особая команда из унтер-офицеров и сверхсрочных казаков – второй приказ, получил котелок, в который отмерили ровно одну крышку густой, дурно пахнувшей жидкости, и побрел к лазарету, неся котелок двумя руками, у груди, потому что боялся упасть и уронить его. Дойдя до лазарета, он не зашел в него, а свернул напротив, в жилые помещения, где размещался Максимилиан Казимирович Китаевский, младший врач 74-го пехотного Ставропольского полка.
Он тоже писал, точно так же дрожащей, неверной рукой приставляя букву к букве. Писал свидетельства о ранениях, писал санитарные рекомендации, писал скорбные листы – писал и писал, пока еще были силы водить карандашом, по-своему, с точки зрения врача, стараясь не только запечатлеть мучительный подвиг гарнизона, но и помочь тем, кто придет потом, через много лет, коли и им выпадет горькая доля осажденных:
«…на пятые сутки возникают зрительные и слуховые галлюцинации, кожа сохнет и лущится и обвисает складками. И силы убывают быстро…»
Когда вошел Штоквич, Китаевский попытался встать, но лишь качнулся и горестно затряс головой.
– Ноги более не держат.
– Как же вы пули извлекаете?
– На коленях. На коленях еще могу. – Китаевский пожевал сухими губами, старательно отводя глаза от котелка: он видел, чувствовал, чуял воду. – Трое умерло от ранений, двое – от общего истощения, а еще один сошел с ума. Воду везде видит, песок пить пытается. Рот песком забил и смеется.
Он замолчал. Штоквич сел напротив, осторожно поставив на стол котелок. Китаевский часто задышал, задергал лицом, отвернулся.
– Вы нарушаете мой приказ, младший врач Китаевский, – тихо сказал капитан. – И нарушаете систематически.
– Какой приказ?
– Вы не пьете ту порцию, которую я отпускаю приказом по гарнизону.
– А вы – пьете?
– Я пью. Ровно столько, сколько положено каждому без различия чинов и званий.
– Вы – сильный. – Китаевский попробовал улыбнуться, на треснувших губах сразу показалась кровь. – Вы – сильный, а я – слабый. Я не могу пить, когда кричат дети. У двух кормящих женщин пропало молоко. Им нужна вода, Федор Эдуардович, у них кричат дети.
– У меня нет воды.
– А у меня есть: целая ложка. И я ее отдаю. Я отдаю им свою ложку воды, потому что если умирают дети, то все бессмыслица.
– Новых нарожают, – думая об ином, сказал комендант.
– Новых детей не бывает, – горько покачал головой Китаевский. – Ни новых, ни старых: дети всегда только дети. Будущие человеки. Они ничего не смыслят ни в долге, ни в чести, ни в славе. Зачем вы спасали их от курдов? Чтобы уморить жаждой? Так ведь в костре умереть легче, скорее!
– Пейте. – Штоквич осторожно переставил котелок. – Пейте при мне.
– Н-нет. – Китаевский судорожно, с трудом проглотил колючий, раздиравший воспаленную гортань ком. – Я не могу. Не могу пить, когда у матерей пропадает молоко и груди ссыхаются, как сушеные груши. Не мучайте меня, Штоквич. Отнесите им воду, а меня оставьте. Я хочу описать коллегам некоторые личные ощущения.
– Кроме этих матерей, есть еще одна, общая мать для всех нас, – сказал Штоквич. – Вы – обрусевший поляк, я – обрусевший литовец, Чекаидзе – грузин, а Гедулянов – русский. Но у всех нас одна мать – суровая, холодная, но родная – Россия. И от ее имени я, комендант крепости, приказываю вам выпить эту воду.
Китаевский медленно покачал головой. Штоквич вздохнул, спросил вдруг:
– Вы мне верите? Мне лично – верите?
– Верю.
– Даю вам слово, что с завтрашнего дня все кормящие матери будут получать ровно столько воды, сколько вы выпьете сейчас. При мне.
Максимилиан Казимирович пристально глянул на него сухими, горячечными глазами. Штоквич выдержал взгляд и двумя руками, как величайшую из драгоценностей, протянул котелок. Китаевский вдруг схватил этот котелок, мучительно давясь и булькая, выпил. И пока он пил, Штоквич, стиснув зубы и призвав всю свою выдержку, не отрывал от него глаз. И с последним его глотком непроизвольно сглотнул сухой, рвущий горло комок. И заставил себя улыбнуться.
– У вас слезы, Максимилиан Казимирович. Ай-ай, как ослабли.
– Это не слезы, – тяжело передохнув, строго пояснил Китаевский. – В обезвоженном организме нет слез, я написал об этом в своих заметках. Знаете, я – маленький врач, неудачник и недоучка, но для коллег – все, что мог. Может быть, пригодится. А это, – он смущенно потер пальцем уголки глаз, – соль выступает. Кристаллики соли. В Баязете плачут солью, Федор Эдуардович. – Он слабо улыбнулся, и опять на иссохших губах показалась кровь. – У меня ощущение, будто я выпил шампанского. Кружится голова, покалывает во всем теле… и хочется спать.
– Отдыхайте, Максимилиан Казимирович. – Штоквич взял котелок и пошел к дверям.
– Вы верите в Бога? – вдруг спросил Китаевский.
– Не знаю, – Штоквич неуверенно пожал плечами. – Я верю в людей, которыми командую.
