– Варвара Ивановна, нижайшая и обязательная просьба: будьте хозяйкой ужина. Ожидаю гостей, мне весьма нужных, которых надобно принять со всей любезностью.
– Сударь, это невозможно. – Варя встала, прошлась по гостиной, нервно теребя руки. – Вы представьте мое положение.
– Нет, уж вы сперва наше, – он резко подчеркнул последнее слово, – положение представьте. Нащупал я стену, в которую все дело уперлось. Крепкая стеночка, лбом такую не прошибешь. Такую только обойти можно, и тут уж я на вас уповаю. Плетите им, что хотите, только думать не давайте. Они ведь на меня как на мужика смотрят, а надо, чтоб мужик этот им своим показался. Вот какая задачка, Варвара Ивановна, задачка, которую без вас не решишь, так что готовьтесь любезной быть. Отменно любезной, без сучка и задоринки.
Поспорив немного, Варя сдалась. Не потому, что Хомяков был настойчив, а потому, что поняла его озабоченность и уже не могла, не имела права отказать в помощи. И хотя роль ее была оскорбительна, а положение двусмысленно, она решительно приказала себе обо всем забыть и стала готовиться к предстоящему приему.
Первым гостем оказался Алексей Николаевич Куропаткин, чему Варя очень обрадовалась. Куропаткин был умен, приветлив, дружелюбен, и их кишиневское знакомство быстро и без натуги переросло в дружбу. Следом прибыли экипажи с Александрой Андреевной Левашевой, князем Насекиным и Лизонькой с мужем – весьма напыщенным генералом из того сорта людей, что получают чины и ордена за умение своевременно говорить своевременные слова. О приглашении Левашевой с братом Варя знала, но появление Лизоньки было для нее полной неожиданностью. Она тут же вспомнила их последнее свидание, свою суетливую неуклюжесть и с ужасом ощутила, как начинает увядать ее живость сейчас. Но Лизонька рассыпалась в таких любезностях, что Варя сразу поняла: здесь, в Бухаресте, их роли поменялись местами.
– Я так рада, так счастлива видеть вас в этом противном городе, дорогая Варенька! Вы позволите мне называть вас столь дружески? О, мы же знакомы целую вечность, я помню вашу прелестную усадьбу. А здесь у вас – дворец. Шик, просто шик! О, Федор Иванович, очень, очень рада вас видеть.
Левашова была сама приветливость: расцеловалась с Варей и все время подчеркивала их особое семейное знакомство. Князь молча улыбнулся одними губами, но при этом поцеловал руку, что больно кольнуло Варю. Она сразу напряглась, ожидая язвительных намеков, но Насекин молча прошествовал к мужчинам. Зато генерал хрипло зарокотал, едва успев раскланяться:
– Слышали новость, господа? Светлейший князь Имеретинский демонстративно отказался от службы при государе и пожелал в строй. Положительно эти грузинские царевичи до сей поры ничему так и не научились.
– Может быть, князь хочет восполнить этот пробел на поле боя? – с улыбкой спросил Куропаткин.
– Вежливости там не научишься, – сердито сдвинул брови генерал. – Учтивость есть первейший признак истинного благоговения перед монархом, а не гусарская бравада. – Он вдруг понизил голос: – Кстати, та особа, присутствие которой было обещано вами, почтеннейший, – генеральская голова чуть отметила направление, где стоял Хомяков, – в свое время пострадала именно в связи с нарушением первейшего признака.
– Вы говорите о госпоже Числовой? – холодно уточнил Роман Трифонович. – Она прибудет несколько позже. Напомните, чтобы я не позабыл вас представить.
– Благодарствую, – генерал заметно сбавил спесь. – Я был бы искренне рад засвидетельствовать глубокоуважаемой Екатерине Гавриловне мое нижайшее почтение за то благородное терпение и достоинство, с которыми она несла свой крест.
Генерал спешил засвидетельствовать свое почтение бывшей танцовщице Числовой вовсе не из сострадания к ее недавней опале и ссылке, а потому, что она была «внебрачной супругой» великого князя Николая Николаевича-старшего и ныне вновь находилась в фаворе. Ее беспардонное поведение в Царском Селе возмутило императора, который тут же выслал ее в Лифляндию, потребовав от брата незамедлительного прекращения этой связи. Но к тому времени Числова успела нарожать детей, Николай Николаевич любил ее и после удачного форсирования Дуная упросил государя простить зарвавшуюся фаворитку. Устроив домашние дела, Екатерина Гавриловна незамедлительно прибыла в Бухарест, где ее частенько навещал Николай Николаевич. Это последнее обстоятельство и объясняло нетерпеливое желание генерала быть представленным, а там и попытаться завязать более близкое знакомство с женщиной, имевшей большое влияние на самого главнокомандующего. Все это отлично понимали, но делали вид, что верят в искренность генеральских чувств.
– Несчастная женщина, – вздыхала Левашова. – Разлука с детьми, с горячо любимым человеком – ужасно, ужасно. Сколько мук, сколько мук!
– Можно подумать, сестра, что ты говоришь о боярыне Морозовой, – желчно усмехнулся князь. – Тогда присовокупи к мукам и нагайку, которая всенародно была пущена в ход Николаем Николаевичем-младшим.
