Варя жила в Бухаресте одна: Хомяков уехал за Дунай ревизовать свои перевалочные склады. Скучать было некогда. Роман Трифонович оставил на нее деловую переписку, а Числова ввела в местное общество. Приглашения на вечера, балы, концерты и званые обеды ожидали Варю ежедневно, но она никуда не выезжала, вежливо отговариваясь занятостью.
А занята она была в основном собственными мыслями. Открыв, что любит Хомякова, и радостно ужаснувшись открытию, Варя могла думать только о нем и о себе. И чем больше она думала, тем все чаще представлялась ей его увесистая походка, от которой вздрагивала мебель, его привычка расставлять локти за столом, его манера цыкать зубом, когда он задумывался, забывая об окружающих. «Да люблю ли я? – все чаще приходило ей в голову. – Когда любят, то любят все, любят идеально, не замечая недостатков. Значит, что же, увлечение? Потеряла голову, как тогда в саду, когда умерла мама?..» Она постоянно растравляла себя сомнениями, и чем дольше не было Хомякова, тем обоснованней казались ей эти сомнения.
Появился Роман Трифонович внезапно, как снег на голову. Варя этому не удивилась: Хомяков часто поступал неожиданно. Удивилась она его безулыбчивому лицу и – самой себе, ощутив вдруг, как начинают исчезать взлелеянные одиночеством мысли.
– Что случилось? Не отмалчивайтесь, Роман Трифонович.
– Случилось, Варвара Ивановна, – Хомяков улыбнулся одними глазами. – Не знаю, что и рассказывать-то сперва: дела или…
– Дела, – сказала Варя, прекрасно зная, что дело для него – цель, игра, азарт, весь смысл жизни.
– Вот за это и ценю, – серьезно сказал он. – Верно выбрала, не по-дамски: мы – люди деловые, с остальным и обождать можно. – Он вдруг замолчал. – Хотя… Хотя тоже – новость.
Последнее слово произнес весомо, со значением, но Варю царапнула грубоватая его похвала, и она сухо повторила:
– Так что же с делом?
– С делом? – Роман Трифонович зло усмехнулся. – Наградил Господь компаньонами: то ли прохвосты, то ли дураки – не разобрался еще. Муку, интендантством забракованную, по дешевке скупили, и пошло то гнилье через мои поставки как годное. Хорошо, я вовремя спохватился. Приехал к Гартингу: что, мол, за сделка такая? Он мне было про выгоду, а я: «Это ж даже не для купца – для разносчика ярославского выгода: продал гнилье, да и подавай бог ноги. А мы – поставщики, нам кредит важнее прибыли!»
– Исправили?
– Вернул, амбары запечатал. – Он вздохнул. – Ах, Варвара Ивановна, когда же Россия наша считать-то обучится? А может, мы народ, вообще к арифметике неспособный? К науке способный, к художествам, к словесности, к войне очень даже способный, а считать – пусть себе немцы считают, так, что ли?
«Рисуется, – неприязненно подумала Варя, уже не вслушиваясь, что именно он говорит. – Ах, зачем же, зачем? Так неуклюже… Он невоспитан. Груб и невоспитан…»
– …а без Числовой я – нуль. Интендантство, пройдохи эти, жулье в мундирах, шагу мне ступить не дадут, а я миллионы вложил. Коли выйду из дела, так нищим останусь: вот они, кандалы-то мои, Варенька.
«Вот что его заботит, – уже с грустью продолжала думать Варя. – Он даже не спросил, как я жила тут, как чувствую себя. Даже не спросил! Его интересуют только деньги, одни деньги. Какая пошлость!..»
– …мне кредиты нужны, оборот, размах – я ведь не в сундук прибыль складывать собираюсь, я ее России стократно верну. Сейчас мужик из деревни валом валит, с хлеба на квас перебивается, мыкается, а я ему работу дам, заработок, жилье. Я его труд бессмысленный осмысленным сделаю на пользу обществу и Отечеству на славу.
«Он не то говорит, – вдруг поняла она. – Нет, нет, не то! И не рисуется вовсе, а – не решается. Что-то случилось, и он просто не решается».
– Я не верю, что это уж так тревожит вас, Роман Трифонович, – неожиданно перебила она, почувствовав, как гулко забилось сердце. – Не с этим вы пришли, и не это у вас на душе. Так скажите же наконец правду, как бы горька она ни была.
Глаза Хомякова, доселе напряженные, сухие, занятые чем-то внутренним и отсутствующие для нее, внезапно заволоклись прежним влажным блеском. Он улыбнулся ей вроде бы даже с облегчением, закурил сигару, походил по комнате, размышляя. Варя ждала, с удивлением ощущая, что в ней нет больше никакой тревоги, что новость, которую он скажет, касается их обоих, а значит они разделят ее пополам, на равных. Роман Трифонович отложил сигару, сел рядом и взял ее за руку.
– Не по нутру мне слово, которое я скажу тебе сейчас потому только, что сказать его надобно. Один раз скажу, не повторю никогда, но верь: слово это на всю жизнь сказано. – Он помолчал, нахмурился, сказал строго, почти сурово: – Полюбил я тебя, Варвара, крепко полюбил, никогда такого со мной не случалось.
Он замолчал, продолжая держать ее руку в своей, и Варя начала краснеть.
– Понравилась ты мне в Смоленске еще, – так же серьезно продолжал он. – Сильно понравилась, а думы – хошь прощай, хошь не прощай, – думы насчет тебя дурные были. Купить я тебя хотел. Вы наших девок покупали да продавали, вот и мне вздумалось.
– Отомстить? – спросила она, невольно улыбнувшись.
