– Рассчитаться, – жестко поправил он. – Показать, к кому сила-то ныне переходит, кто кого теперь купить может. Скверные думы были, дурные, а приехала ты – и, поверишь ли, позабыл обо всем. Ни разу ни к кому такого не испытывал, что к тебе испытал, ни разу слова того, какое тебе сказал, не говорил никому и не скажу, даже тебе больше не скажу. – Он помолчал, серьезно глядя ей в глаза. – Вот, все выложил, сама далее решай. Ничего меж нами не было, спокойно уехать можешь, если хочешь.
Вопрос был задан прямо, хоть и не прозвучал вопросом. Варя поняла его, поняла, что никуда не хочет уезжать, но сказала:
– Я подумаю.
– А замуж пойдешь за меня?
Варя напряженно смотрела на него. Он ждал, заглядывая в глаза, даже требовательно сжал руку.
– Молчишь, и на том спасибо. – Хомяков отошел к окну, сказал, помолчав: – На похороны я еду, Варвара. Вернусь сразу, на дела сославшись, а ты к тому времени и решишь.
Варя встала, глядя расширенными, почти испуганными глазами. Он шагнул к ней и вдруг впервые крепко поцеловал в губы.
Рота Олексина, оставленная для охраны выхода из Хаинкиойского ущелья, после взятия Казанлыка была переведена в Долину Роз. Две-три случайные перестрелки в счет не шли: рота не нюхала пороха.
– Нашли о чем кручиниться, – усмехнулся Калитин. – Еще так нанюхаются, что на сто лет вперед рассказов хватит.
– Бой нужен, – сказал Гавриил. – Настоятельно прошу, Павел Петрович, поручить мне дело, как только представится возможность.
– Не верите в своих людей?
– Мне надо, чтобы они в меня поверили.
– Думается, что триумфальный марш полезен не менее боя, поручик. Солдаты приобретают ощущение непобедимости, а это уже внушает веру в командование. Разве я не прав? Хронические неудачники куда более склонны к панике, чем баловни судьбы.
– Не убежден, полковник, – хмуро отозвался Олексин, и разговор на этом окончился.
Болгарские дружины стояли биваком южнее Казанлыка. По-прежнему кавалерийские отряды Гурко громили соседние гарнизоны, по-прежнему бесчинствовали башибузуки, мстя ни в чем не повинным болгарам, по-прежнему казаки гонялись за ними, блюдя клятву – бандитов в плен не брать. И по-прежнему радовались мирные жители, истово веря, что лихие русские кентавры отсюда не уйдут, пока окончательно не разгромят османов и пока не воцарится на окровавленной болгарской земле вечный мир.
Однако так продолжалось недолго. Все чаще южный ветер приносил запах гари, по ночам багровыми сполохами играли облака, а вскоре дошли черные, застилавшие утреннее небо клубы дыма и появились первые беженцы. Разутые, раздетые, голодные и до ужаса испуганные, они наперебой рассказывали о появившейся вдруг неисчислимой вражеской армии. Рассказывали о многих тысячах турок, арабов и негров, о свирепости их командира Сулейман-паши, о беспощадном истреблении им не только болгарских селений, но и самого болгарского народа.
Проверив сообщения беженцев разведкой, Гурко немедленно собрал военный совет. Как всегда, молча выслушав соображения генералов, сообщил свое решение: выдвинувшись на линию Эски-Загра – Ени-Загра, закрыть армии Сулеймана путь к Хаинкиойскому и Шипкинскому перевалам. Четырем дружинам болгарского ополчения, усиленным кавалерией, выпала на долю Эски-Загра – Стара Загора, как упорно называли ее болгары, не признававшие турецких наименований родных городов.
11 июля Столетов вступил в Эски-Загру, встреченный восторженными жителями. Тут же была организована народная милиция, вооруженная трофейным оружием. Через несколько дней Гурко разгромил турок у Джуранлы и освободил Ени-Загру. Первая часть плана была выполнена, но уже на следующее утро тридцатитысячный передовой корпус Сулеймана после двухчасовой артиллерийской подготовки всей мощью навалился на необстрелянных дружинников Столетова.
Аскеры Сулеймана были закаленными воинами: армия имела опыт боев в Черногории. Пехотинцы пошли в атаку еще тогда, когда гремела их артиллерия. Под ее прикрытием они развернулись и повели наступление густыми цепями, а конные отряды черкесов начали обтекать оба фланга столетовского фронта. Дружинам пришлось рассыпаться широкой линией, чтобы огнем сдержать первый натиск противника. Несмотря на потери, турки успели занять выгодные позиции, тут же открыв ответный огонь из скорострельных винтовок.
– Пока подойдет Гурко, они выбьют у нас добрую половину, Николай Григорьевич, – сказал Рынкевич. – Может быть, следует сбить их с высот?
Столетов прекрасно понимал, что огневой бой куда более выгоден противнику, но молчал. Перед дружинниками лежал длинный пологий подъем, и это беспокоило его. Вначале следовало нанести отвлекающий удар, заставить турок рассредоточить огонь, но это означало необходимость кем-то пожертвовать, и в создавшейся обстановке жертвовать следовало лучшим. Наиболее боеспособной, сплоченной и активной частью, и Столетов колебался не от нерешительности – он уже все решил, – но в выборе этой жертвы.
– Где Калитин?
– На левом фланге, Николай Григорьевич.
