Хуже всех пришлось 3-й дружине. Она дралась в низменности на крайнем левом фланге, и противник охватывал ее с трех сторон, беспрерывно атакуя. Все офицеры, оставшиеся к тому времени в строю, дрались в рядах как простые ополченцы, и только подполковник Калитин метался на лошади вдоль всего фронта, появляясь в наиболее трудных местах, подбадривая солдат личным примером.
– Отменный бой! – прокричал он Гавриилу, оказавшись рядом. – Спасибо за роту, поручик! Молодцы болгары!
– Каково-то им придется, когда турки сомнут нас и ворвутся в город, Калитин?
– Прикажите легкораненым немедля выводить в горы женщин и детей!
Гавриил едва успел отдать это распоряжение, как самарское знамя странно взметнулось, заколебалось и стало медленно клониться к земле, исчезая в дыму, пыли и сумятице боя.
– Цимбалюк убит! Знамя! Турки взяли знамя!..
– За мной!.. – Олексин, рубя саблей, рванулся к упавшему знамени.
Но первым к святыне успел подполковник Павел Петрович Калитин. Грудью послав коня на аскеров, пробился, ударил саблей уже схватившего древко турка, левой рукой поднял знамя.
– Ребята, знамя наше с нами! – что было силы прокричал он. – Вперед, за ним! За мной!..
В упор прогремел залп. Пробитый тремя пулями, Калитин закачался и рухнул с седла. Знамя подхватил унтер-офицер 1-й дружины, снова взметнул ввысь, пробежал несколько шагов, и… новый залп свалил его на землю. И опять аскеры не дотянулись до знамени: раньше их успел болгарин-ополченец. Размахивая им, он шел прямо на турок, крича что-то неслышное за ревом, звоном, стрельбой и грохотом боя. И тоже упал, и снова священная реликвия ополчения исчезла в толчее среди болгарских черных и турецких синих мундиров.
Казалось, оно утеряно навсегда. Гавриил, задыхаясь, пробивался к месту, где оно упало. Сабля его то сверкающим полукружьем ослепляла аскеров, то рубила сплеча, то делала стремительный выпад: поручик хорошо освоил рукопашный бой. А воздуха уже не было, сердце билось в глотке и острой болью отдавало в проткнутой штыком левой руке. За ним, хрипя, ломили его дружинники. Впереди, в живой, ревущей, яростной куче, вновь взметнулось и вновь упало знамя.
Олексин пробился, когда двое аскеров уже волокли стяг за полотнище. Он настиг их, увернулся от встречного штыка, с ходу до половины вонзил клинок в спину волочившего знамя турка и, бросив саблю, двумя руками рванул знамя к себе. У знамени было надломлено древко, Гавриил перехватил его повыше и взметнул над головой.
Никогда еще он не ожидал смерти с такой пронзительной ясностью, как в это мгновение. Он держал знамя двумя руками, стоял в рост среди озверелой рукопашной, не мог ни отбить удара, ни увернуться от него. Не мог, да и не думал об этом: он думал только о знамени, которое вновь увидели все столетовские дружинники.
Это продолжалось не более минуты. Он успел осознать, что жив и даже не ранен, и увидеть, что его со всех сторон плотным кольцом окружают свои: русские и болгары. Увидел рослого, усатого, в изодранном, окровавленном мундире незнакомого унтера и протянул ему знамя.
– Храни.
Отчаянная схватка за самарскую святыню и стала тем переломным моментом боя, которого так ждал Столетов. Огорошенные неистовым и дружным натиском, турки первыми вышли из рукопашной. Турецкое командование решило, что к русским подошли свежие подкрепления: иначе оно не могло объяснить этого неудержимого порыва на исходе пятого часа сражения.
– Слава богу, выстояли, – с облегчением вздохнул Николай Григорьевич. – Немедля отводите войска в горы с общим направлением на Шипкинский перевал.
Кровавая пятичасовая битва двухтысячного отряда генерала Столетова с тридцатитысячным корпусом армии Сулейман-паши стала днем рождения болгарской армии. А Сулейман, потерпев одновременно две неудачи – от Гурко и от Столетова, – вынужден был прекратить дальнейшее продвижение и заняться приведением в порядок своих войск.
Суровый и сдержанный Гурко в специальном приказе так оценил подвиг болгарского ополчения:
«…Это было первое дело, в котором вы сражались с врагом. И в этом деле вы сразу показали себя такими героями, что вся русская армия может гордиться вами и сказать, что она не ошиблась послать в ряды ваши лучших своих офицеров. Вы ядро будущей болгарской армии. Пройдут года, и эта будущая болгарская армия с гордостью скажет: „Мы потомки славных защитников Стары Загоры…“»
Маша разминулась с Иваном на двое суток. Прочитав записку, тут же вскрыла адресованное ей письмо Рихтера. Читала уже с трудом: слезы застилали глаза и дрожали руки. Строгая и внешне весьма чопорная Глафира Мартиановна, принимавшая Ивана, держала лампу и уговаривала успокоиться.
