– Жив-здоров братец, Мария Ивановна. Окреп, возмужал – зачем же Бога гневить?
– А эта… девочка?
– Леночка спит. Не тревожьте ее. Утром.
– Утром? Да, да, Глафира Мартиановна, вы совершенно правы. Я сейчас, я – к генералу Рихтеру.
– Так ведь ночь на дворе, Мария Ивановна.
– Нет, нет, я не могу. Не могу!
Рихтер еще не ложился; по стариковской привычке он вообще спал мало, допоздна засиживаясь за отчетностями, донесениями и рапортами. Машу принял незамедлительно, долго метался по кабинету, дергая себя за седые виски.
– Ах, остолоп, ах, бестолочь! И как это я сообразить не удосужился, что Ванечка – братец ваш, любезная моя Мария Ивановна!
С этого затянувшегося до утра свидания и началась их дружба. Санитарный отряд купцов-старообрядцев братьев Рожных, которым заведовала Маша, выполнял кордонные и пересыльные задачи, служа звеном между действующей армией и тылом. Здесь больше было больных, чем раненых, да и больные подолгу не задерживались, а после сортировки направлялись в другие госпитали. Работы было много, а людей мало: братья-миллионщики считали копейки с усердием церковных старост, но Маша поначалу и слышать не хотела о том, чтобы отправить Леночку в Смоленск. Она сразу же привязалась к девочке, сумела быстро растопить ее недетскую настороженность лаской и заботой, лелеяла ее, как только могла. Пока разумная Глафира Мартиановна, стойко скрывавшая за маской суровой строгости добрую душу и мягкое сердце, не сказала с неожиданной решимостью:
– Мария Ивановна, я не просто прошу, но, как старшая по возрасту, настоятельно требую, чтобы ребенка поскорее отправили в Россию. В отряде зарегистрировано шесть случаев сыпного тифа.
Это подействовало, и Маша, проплакав ночь, утром отправила Леночку в Смоленск с Глафирой Мартиановной и закапанным слезами письмом на двенадцати страницах. А сама, тоскуя, все свободные вечера проводила у Рихтера, к большому удовольствию старика.
И еще – писала письма в Москву братьям Рожных, Филимону и Сильвестру Донатовичам. Не только отчеты и напоминания о деньгах (без напоминаний братья денег не переводили), но и с настойчивыми просьбами разыскать наконец вольноопределяющегося Прохорова и, как было обещано, перевести его санитаром в отряд. Однако ответов на эти письма до сей поры не поступало.
Вскоре после отъезда Леночки Рихтер встретил Машу весьма озабоченным. Ходил, сопел, вздыхал, плохо слушал. Потом сказал внезапно, невпопад:
– Сегодня посетил военно-временный госпиталь нумер тридцать четыре, что в Свиштове размещен. Лежит там один человек с нервным потрясением, как доктора говорят. Часто в бред впадает, и в бреду том, Мария Ивановна, в бреду том… – Рихтер помолчал, словно прикидывая, стоит ли говорить, – вас поминает.
– Кто он? – Сердце Маши сжалось от дурного предчувствия, и она всем телом подалась вперед. – Кто-нибудь из братьев? Как фамилия, не знаете? Не Бенево… то есть не Прохоров?
– Нет, нет, не пугайтесь, Мария Ивановна. Это – князь Насекин.
– Князь Насекин… – Маша с облегчением откинулась к спинке стула. – Да, да. Сергей Андреевич. Мы знакомы.
– Вот, изволите ли видеть: как в забытье впадает, так имя ваше, будто молитву… Сам, правда, не слыхал, но доктора в один голос сие утверждают.
– Говорите, нервное потрясение? – скорее из любезности поинтересовалась Маша. – От чего же? Какова причина?
– Это доктора говорят: нервы, а я так думаю, что сдвинулся, – Рихтер выразительно покрутил пальцами у виска. – Сами посудите, Мария Ивановна, какие уж тут нервы, когда человек живым свидетелем зверств башибузукских оказался. Ездил с миссией Красного Креста и угодил, что называется, в переплет. То ли в Эски-Загре, то ли еще где – точно сказать не могу, за Балканами, в общем. Говорят, застрелил сгоряча какого-то мерзавца, сам чудом уцелел, истинным провидением Господним: австрийцы с американцами спасли… Что ж это я все о печальном да о печальном! Сейчас чайку попьем, мне семейство вареньица домашнего с оказией прислали.
Больше о князе не говорили, да и говорить было ни к чему: на следующий день Маша выехала в Свиштов. Ехала, с грустью вспоминая тусклые глаза, лишь однажды сверкнувшие вдруг жизнью, желанием, юмором. Она и раньше, еще с детства, бессознательно ставила долг на первое место и сейчас исполняла его, но исполняла с какой-то непонятной тревогой и жалостью.
Князь лежал в маленькой отдельной комнате приличного двухэтажного дома, отведенного под офицерский госпиталь. В руках его была книга, которую он читал весьма внимательно. Увидев ее, он отложил книгу, и Машу поразил пронзительный, горящий странным огнем взгляд. И еще более книга: это было Евангелие.
– Вот и вы, – тихо сказал он, протянув худые, изжелта-белые руки. – Ждал вас, как чуда, и вот сбылось. Значит, услышана молитва моя.
– Помилуйте, какое чудо? – вздохнула Маша, садясь на стул. – Вы ли это, князь?
