На похороны жены Роман Трифонович опоздал. Отстоял панихиду, завершил дела по наследству и, не задерживаясь, тотчас же отбыл в Бухарест. В этой поспешности было нечто неприличное, и Варя, втайне радуясь, корректно отчитала его. Хомяков слушал, как провинившийся мальчишка: вздыхал, опустив голову, и Варя таяла от нежности. Она понимала, что спешил он из-за нее, а не из-за дел, но как раз потому, что оба они отныне были свободны, что все меж ними было согласовано, что взаимные признания уже прозвучали, Варя хотела неукоснительного исполнения освященных традициями сроков. Неопределенность ее положения кончилась, а с нею кончились и компромиссы, на которые она сознательно шла. Хомяков понял это.
– Не надо гневаться, Варенька, – сказал он с виноватой улыбкой. – Завернул, чтоб на тебя глянуть, и сразу же далее. Сегодня же вечером.
Он и вправду выехал в тот же вечер, хотя поначалу намеревался задержаться. Однако Роман Трифонович обладал достаточной природной деликатностью, чтобы почувствовать все неудобство такой поспешности. Ехал всю ночь, с удивлением обнаруживая, что впервые не обдумывает планов предстоящей деятельности, а мечтает о дальнейшей жизни. И улыбался, не подозревая, какие испытания ждут его в конце этого ночного путешествия.
Под утро он прибыл в болгарский городишко, где размещались его склады и главная контора. С кряканьем и оханьем окатившись холодной водой, оделся, приказал подать завтрак и, прихлебывая кофе, просматривал документы и отчеты, скопившиеся в его отсутствие. Гартинг жил здесь же, через два дома, но Роман Трифонович хотел знать дело из бумаг, а уж потом – со слов того, кто замещал его во время двухнедельного отсутствия. Он не успел просмотреть документов, как лакей доложил, что личный порученец генерала Скобелева просит немедленно принять его.
– Проси!
Роман Трифонович встал и пошел навстречу, к дверям, радостно улыбаясь, поскольку хорошо знал этого порученца. И распахнул руки для объятий, но Федор лишь холодно кивнул головой.
– Завтракаете? Вот вам пирожок к кофе.
И поставил на стол котелок. Хомяков с удивлением посмотрел на забрызганного грязью, усталого и непримиримо колючего гостя, на солдатский котелок и спросил с удивлением:
– Что сие, Федор Иванович? Сюрпризик никак?
– Сюрпризик. – Олексин сорвал тряпицу, которой был обвязан котелок. – Презент от солдат Шестнадцатой дивизии генерала Скобелева. Приятного аппетита, господин Хомяков.
– Приятного аппетита, говорите? – Роман Трифонович взял котелок, встряхнул, вдохнул гнилостный запах и осторожно поставил котелок на место, сразу перестав улыбаться. Постоял над ним, опершись руками о стол, выдавил: – Сволочи.
– Зачем же во множественном числе? Сволочь одна, и носит она вашу фамилию, что мне неопровержимо доказали в интендантском управлении.
Роман Трифонович посмотрел на него тяжелым отсутствующим взглядом, взял сигару, тут же отбросил ее и начал лихорадочно листать документы.
– Если бы поставщиком оказались не вы, я бы вколотил в глотку эту муку, – маловразумительно сказал Федор. – Уж не только на крови солдатской барыши наживаете – на хлебе. Хлебе!
– Оправдываться не буду, хотя и не виноват, – не поднимая головы, сказал Хомяков. – Моя фамилия, и я в ответе. Муку получишь новую, бесплатно, все тридцать тысяч пудов. Крупчатку саратовскую поставлю, вот тебе мое слово. Поезжай, сам разберусь.
– Без муки не поеду.
– В глотку, говоришь, вколотил бы? – Хомяков прошел к дверям, распахнул. – Гартинга ко мне. Живо! – Вернулся, постоял. – Хорошо, Федор Иванович, покажу я тебе, кто это сделал, а что потом будет… – Он вздохнул, покрутил головой. – Ах, сволочи, что учинили! Я жену ездил хоронить, две недели отсутствовал. Нет, не оправдываюсь, ни в чем не оправдываюсь и вину свою признаю полностью, только… Только у меня тоже своя честь имеется, не у тебя одного, Федор Иванович.
Федор молчал. Гнев его не исчез, а как бы осел, ушел вглубь, и выплескивать его в адрес Хомякова он уже не мог. Не из-за дружеских связей, не из-за Варвары: он понял, что Роман Трифонович действительно не имеет отношения к этой муке.
– Пирожки, – усмехнулся Хомяков, по-прежнему тяжело глядя куда-то мимо Олексина. – Знаешь, Федор Иванович, кто пирожки такие печет? Тот, кому на Россию плевать, на солдат плевать, на народ – тоже наплевать да растереть.
– Разве в этом дело? – вздохнул Федор. – Вот он, ваш частный почин, которому вы дифирамбы пели. Так сказать, в действии, что же теперь-то возмущаетесь? В барышах обошли, околпачили?
– Околпачили, – согласился Роман Трифонович. – Только не в том, в чем ты думаешь. Имя мое они опоганили, Федор Иванович, имя. Это, брат, куда посерьезнее. Я делом жив, а его без обману делают, с полной совестью.
– О совести бы лучше помолчать, – буркнул Федор. – Знаю я вашу совесть, господа предприниматели. И по Петербургу знаю, и по Туле, и по войне. Все я теперь знаю.
– Нет, не все, – усмехнулся Хомяков. – Меня ты не знаешь.
Он прошел к дверям, велел подать два прибора. Пока лакей ставил их, молча ходил по комнате, сосредоточенно попыхивая сигарой.
