«..Лагерь наш слишком скучный. Желательно было бы, чтобы чаще горели костры, пели бы песни; назначать по очереди перед вечернею зарею в центре позиции играть хору музыки. Разрешается петь и поздно вечером. Во всех ротах обратить серьезное внимание на образование хороших песельников; поход без песни – грусть-тоска!»
Однако, как Скобелев ни старался вникнуть в нужды вверенной ему дивизии, как ни писал свои по-суворовски озорные приказы, все равно что-то оставалось в тени, недоступное его хозяйскому глазу. Он любил нагрянуть внезапно, но эта вошедшая в поговорку скобелевская внезапность удавалась далеко не всегда: генерал был на виду. Никогда не прибегая к рукоприкладству, Михаил Дмитриевич знал, что эта мерзкая привычка продолжает еще существовать, но по детской простоте был свято убежден, что уж где-где, а в его войсках этого просто не может быть. И открыть ему глаза суждено было георгиевскому кавалеру, его личному ординарцу Федору Олексину.
Увидев войну в ее наиболее страшном, кровавом обличье, Федор не только не разочаровался, а, напротив, воспринял ее как должное, как то, к чему стремился и чего хотел. Он уверовал в свою волю, нашел товарищей, с которыми ему было легко и просто, в известной степени вернулся к себе самому – открытому и приветливому, – но вернулся уже на новой ступени, не просто возмужав, а и повзрослев, окрепнув не только телом, но и душой.
Но война изменилась, изменились и обязанности ординарца. Теперь Федор уже не скакал с боевыми приказами, загоняя лошадей, не разводил частей по позициям и не передавал устных распоряжений. Теперь он добывал портяночное полотно и нательные рубахи, вымаливал внеочередные сапоги и шинели. Война обернулась кругом, показав Олексину свой целехонький, жирный, неприглядный зад: взяточничество интендантов, пьянство тыловиков, картежные игры с тысячными банками поставщиков-посредников. И все они горестно вздыхали, повторяли громкие фразы о долге и патриотизме, клялись в отсутствии того, что он просил, выразительно шевеля при этом цепкими пальцами. Федор доказывал, умолял, ругался и грозил, выходя из себя, но прибывал не исполнив приказ куда чаще, чем с рапортом об исполнении. Вот теперь он понял, что такое ненависть, ибо ненависть эта, обретя плоть и должность, стала вполне конкретной.
– Не расстраивайтесь, Олексин, – улыбался Куропаткин. – Выбить у нашего интендантства лишнюю пару сапог куда труднее, чем выиграть сражение.
Такие утешения не помогали; после очередного отказа Федор приезжал угнетенным и до крайности раздражительным. Этому способствовала и погода: без устали моросившие дожди и ветер пронизывали насквозь, мокрая одежда противно липла к телу, а в сапогах вечно хлюпала вода. Поэтому теперь Федор чаще ездил в пролетке с поднятым верхом, но оставлять ее приходилось в тылу, а до позиций пешком месить грязь.
Он возвращался под вечер после одной из таких пустых поездок: улыбчивые снабженцы, многозначительно пошевеливая пальцами, отказали в просьбе выделить дивизии трофейные одеяла для лазаретов. Топал по грязи, не разбирая дороги, с ненавистью вспоминая холеные лица и блудливые глаза, и в упор столкнулся с незнакомым поручиком, наотмашь хлеставшим по щекам низкорослого солдата в грязной, насквозь промокшей шинели. Солдатик стоял навытяжку, дергая головой от каждого удара, и молчал.
– Вот тебе, скотина, вот!..
– Прекратить! – Олексин рванул офицера за плечо. – Как смеете?
– Вы это мне, сударь? – со зловещим удивлением спросил поручик.
– Иди, – сказал Федор солдату.
Но солдат не двинулся с места: приказание господина в длинном пальто и шляпе с мокрыми обвислыми полями его не касалось. Он лишь посмотрел на Олексина тоскливыми, покорными глазами и вновь преданно уставился на офицера.
– Ступай, – сквозь зубы проронил поручик. – Я с тобой потом потолкую. – Дождался, когда солдат уйдет, натянуто улыбнулся. – Вы что-то хотели сказать?
– Я хотел сказать, что вы – мерзавец, поручик. А поскольку мерзавцы мерзости своей не понимают, то восчувствуйте ее.
И с силой ударил поручика по щеке. Офицер дернулся, рука его метнулась к кобуре; возможно, он бы и пустил в ход оружие, но неподалеку показалась группа солдат, которую вел унтер на окопное дежурство.
– Я пристрелю вас, господин ординарец. Рано или поздно…
– Зачем же поздно? Завтра в семь утра я буду ждать вас в низине за обозным парком. – Федор коротко кивнул и, не оглядываясь, зашагал к штабу: доложить об очередной неудаче.
Вечером он попросил Млынова быть его секундантом. Адъютант потребовал подробностей, молча выслушал все и спросил:
– Прискучило служить, Олексин?
– Полагаете, что он непременно убьет меня?
– Полагаю, что Скобелев вышвырнет вас из дивизии при любом исходе.
