Так началось его двухдневное житье у гостеприимных болгар, и ничего не произошло, только он почему-то едва ли не впервые стал думать о Тае Ковалевской, ожидавшей его – он твердо был в этом уверен – в далеком Тифлисе. Ворочаясь на жестком ложе, слушая шорох и писк мышей за дощатой обшивкой стены, он вспоминал ее и себя самого – такого чужого, нелепого, растерянного и даже подлого в этой трусливой растерянности. Сейчас он уже мог думать о себе самом – том, прежнем – отстраненно, потому что не просто «добежал», а прежде всего убежал от той пропасти, в которую стремительно катился, цепляясь за все, что попадало под руку, но это «все» лишь подталкивало его вниз, а не помогало выбраться наверх. А выбрался он только потому, что рядом была Тая, и, слушая в темноте тихий шепот девушки, он с благоговением думал о далекой Тае. И еще о том, что правильно сделал, до сей поры так и не передав Скобелеву рекомендательного письма полковника Борделя фон Борделиуса.
– По риза?.. – с возмущением прошептала мать.
Босые ноги прошлепали по полу, что-то белое смутно появилось перед ним, и Федор почувствовал, как его бережно укрыли еще одним одеялом…
С зарею родители ушли на работу, и он до вечера остался с девушкой. Она споро хлопотала по хозяйству, старалась попадаться на глаза, что-то даже принималась напевать, но он молчал, а она не решалась начинать разговор. И опять он вспомнил о Тае, и эти воспоминания грели его больше солнца, выглянувшего наконец-таки из-за сплошных многонедельных туч.
– Георгий, – сказал старик за ужином, уважительно коснувшись пальцем креста. – Плевен?
– Нет, отец, Ловча. О генерале Скобелеве слыхал? Я у него служу.
– Плевен, – вздохнул болгарин. – Много крови, много. Вино густое будет, красное. От него момче родится, так старики говорят. Осман-паша силен?
– Мы сильнее, – улыбнулся Федор.
– Това така. Голям братушка Иван.
На следующее утро Федора разыскал Евстафий Селиверстович Зализо. Всегда тихий, он выглядел уж совсем тишайшим, даже подавленным.
– Можете ехать, Федор Иванович. Обозы уже пошли, сам проверил, к полудню нагоните их. Крупчатка саратовская, тридцать тыщ пудиков.
– А где же Роман Трифонович? – спросил Федор, собираясь.
– Отбыл. Кланяться велел. – Зализо помолчал, снял шапку, торжественно перекрестился. – Не оставлю я его, вот те Христос, не оставлю благодетеля своего!
– Прогнал он вас, что ли?
Зализо промолчал. Федор взял саквояж, вышел во двор. Поискал глазами девушку: она стояла в стороне, теребя фартук.
– Прощайте, – сказал он, улыбнувшись. – Спасибо вам за все.
– Всички хубово, – тихо ответила она. – Всички хубово.
На полпути расстались: Федор спешил в комендатуру, где оставил коляску и ездового, а Евстафий Селиверстович направлялся в другую сторону.
– Кланяйтесь Роману Трифоновичу и благодарность ему передайте, – сказал Федор, пожимая вялую руку Зализы. – И Варваре поклонитесь при случае.
– Поклонюсь. – Зализо вдруг всхлипнул. – Храни вас Бог, Федор Иванович.
В другое время Федор, может быть, и обратил бы внимание на угнетенное состояние Евстафия Селиверстовича, но он все же был очень молод и потому больше думал о своих делах. А поскольку дела эти уладились, то и настроение у Олексина было прекрасным. В этом прекрасном настроении он и отбыл вслед обозам, так и не поинтересовавшись, чем же закончилось столкновение с Гартингом и во что обошлось оно Роману Трифоновичу Хомякову.
Роман Трифонович предполагал, во что оно может обойтись. И поэтому, вышвырнув за дверь избитого компаньона, тут же выдал Евстафию Селиверстовичу Зализо наличные деньги, доверенность и приказал как можно быстрее, не торгуясь и не раздумывая, отправить обозы Скобелеву. Отпустив Зализо, он сел за документы, но проверить их не успел, поскольку через три часа был арестован.
Дело приняло дурной оборот: Хомякова обвинили не только в избиении, но в подлогах, обмане интендантства, в злоупотреблениях и хищениях, принесших урон чуть ли не всей русской армии. За этим стоял великий князь главнокомандующий, Роману Трифоновичу грозил военно-полевой суд, действующий, как он прекрасно понимал, не по законам, а по повелению свыше; тут не только о справедливости, но и о простой защите не могло быть и речи. Оставался единственный путь: взять все на себя, но зато выторговать отмену решения о суде. Через неделю бесконечных споров, уверток, угроз и обещаний стороны пришли к соглашению. Хомяков безропотно уплатил все взятки, неустойки, комиссионные, штрафы, проценты – все, что с него потребовали. Компания перестала существовать, а сам Роман Трифонович под конвоем был препровожден за Дунай с категорическим приказом в трехдневный срок покинуть пределы Румынии.
До Бухареста он добрался уже без конвоя на обывательском экипаже. Постоял перед весело освещенным особняком, усмехнулся и привычным хозяйским шагом вошел в дом. По счастью, Варя была одна и с такой искренней радостью бросилась навстречу, что сердце его защемило тяжелой, незнакомой доселе болью.
