– Проведешь Гартинга и более не входи, – сказал он лакею; дождался, пока тот вышел, жестом пригласил Федора к столу.
– Благодарю. Сыт вашими поставками.
– Да, не знаешь ты меня, Федор Иванович, – с непонятной обидой сказал Роман Трифонович.
Федору показалось, что эта злосчастная гнилая мука куда больнее ударила по Хомякову, чем по самому Федору, что Роман Трифонович мучительно думает о чем-то замаячившем на горизонте, и думает как о трагедии. Он не понимал, чем вызвана эта его догадка, но размышлять не стал, а, вдруг помягчев, сел за стол.
– Кофе. Признаться, и ночь не спал, и продрог.
Хомяков налил кофе; Федор пил, а он продолжал молча ходить по кабинету. И ходил, пока не доложили, что пришел Гартинг.
– Проси.
Едва закрылась за лакеем дверь, как Роман Трифонович бросился к столу, снял с салатницы крышку, высыпал внутрь все содержимое котелка, вновь накрыл крышкой, а пустой котелок сунул под стол, под длинную, до пола, скатерть. И улыбнулся вдруг одними зубами.
– С приездом, дорогой Роман Трифонович, – сказал Гартинг, входя. – Еще раз примите соболезнования мои в связи с постигшим вас горем. Федор Иванович, если не ошибаюсь? Какая приятная неожиданность.
– Прошу к столу, – угрюмо сказал Хомяков.
– Помилуйте, только позавтракал.
– Прошу, прошу. Я вас таким блюдом угощу, какого вы сроду не пробовали.
– Ну разве что попробовать, – улыбнулся Гартинг, садясь за стол и заправляя салфетку. – Как ваша служба, Федор Иванович? Вижу, вижу, что превосходно, Георгия государь понапрасну не жалует.
Хомяков снял крышку, аккуратно положил на стол и, взяв салатницу обеими руками, вывернул все в тарелку Гартинга.
– Жри!
– Это… Это что такое?
– Думаешь, я с тобой стреляться буду? – с тихим бешенством спросил Хомяков. – В суд на тебя подавать? Я – мужик, видишь, гнида, мои кулаки? – Он сунул оба кулака под нос Гартингу. – Я бить тебя буду. Смертным боем бить, сволочь.
– Как… Как вы смеете?
Гартинг попытался встать, но Хомяков с силой ударил его по плечу. Гартинг боком упал на стул, цепляясь за скатерть.
– Как смеете? Люди!
– Жри, скотина! – Схватив Гартинга за толстую шею, Хомяков ткнул его лицом в тарелку. – Жри – или забью. До смерти забью!
– На помощь…
Роман Трифонович левой рукой за волосы поднял голову Гартинга, а правой нанес резкий удар в лицо. Из носа компаньона хлынула кровь, и Хомяков вдруг осатанел: он бил и бил Гартинга, пока тот, заливаясь кровью, не упал со стула. Тогда Хомяков поднял его, вновь усадил за стол.
– Я не шучу, Гартинг, ты понял это?
В голосе его звучала такая продуманная решимость, что Федору стало не по себе.
– Роман Трифонович, успокойтесь.
– Что? – Хомяков тяжело глянул. – Ступай-ка ты отсюда, Федор Иванович. Дело у нас свое, компанейское, нам без свидетелей сподручнее.
Маленький городишко был забит тыловыми службами, госпиталями, обозами, и Федора местные военные власти устроили на постой в болгарской хижине – полудомике-полуземлянке. В единственную комнату вход был прямо со двора, и ступени вели не вверх, а вниз, на земляной, прикрытый домоткаными половиками пол. Мебель состояла из крохотного столика на непривычно низких ножках да таких же маленьких, точно детских, табуреток. Единственная кровать – скорее ложе – представляла собой земляное возвышение, застланное старым ковром и одеялами. Несмотря на протесты, это ложе было отдано ему, а вся семья – муж с женой и дочерью – спала на полу у открытого очага.
С девушкой – темноглазой, быстрой, худенькой – он познакомился с первой: родители были на работе. Кое-как объяснил, что временно вынужден остановиться у них. Девушка стрельнула глазками:
– Заповядайте.
Олексин кое-что уже понимал, а потому, пригнувшись – дверь была рассчитана не на него, хотя он все же был пониже и Василия, и Гавриила, – вошел в дом и остановился в полутемной комнате, не зная, куда сесть. Девушка скользнула следом, что-то быстро убрала с ложа, перестелила, снова стрельнула глазами и повторила:
– Заповядайте.
И выскочила во двор. Федор положил у двери походный саквояж и неуверенно присел на жесткую постель. Из головы не выходил разговор с Хомяковым, избитое лицо Гартинга. Олексин помнил жесткую сосредоточенность Хомякова, понимал, что дело этим не кончится, думал о происшедшем и о том, что последует далее, но мысли не помешали ему отметить изящную гибкость девушки, ее зарумянившееся лицо, быстрый взгляд темных глаз. И, думая о Хомякове, он невольно прислушивался, что происходит за закрытой дощатой дверью. Вскоре там послышались женские голоса, но говорили они с такой быстротой, что Олексин уловил только восторженное девичье дважды повторенное слово:
– Хубовец-хубовец, мама!
Что это такое, он не знал и подумал, что девушка посчитала его худым, не предполагая, что назвала она его красавцем. Тут вошли хозяева – тихие, рано постаревшие, молчаливые, – полная противоположность непоседливой дочери. Пока Олексин рассказывал мужчине, кто он и откуда, хозяйка и дочь быстро собрали на стол.
– Заповядайте, – сказала мать. – Да ви е сладко!
