– А вы не говорите ему. Идет война, и никто не застрахован от турецкой пули.
– Это – мысль, – усмехнулся Млынов. – Тогда идите-ка спать.
Отправив Федора, Млынов тут же разыскал Михаила Дмитриевича, которому и доложил о предстоящей дуэли. Поступил он так не потому, что беспокоился за Олексина, и даже не столько по долгу службы, сколько из неприятия самой дуэли как средства улаживания ссор. Ему, отнюдь не дворянину, а всего лишь сыну обер-офицера, глубоко претило дворянское спесивое кокетство с собственной жизнью.
– Арестовать, провести дознание, – хмуро сказал Скобелев. – А Олексина – вон. Хотя и жаль.
– Олексин не виноват, Михаил Дмитриевич, – зная генеральскую вспыльчивость, Млынов говорил осторожно. – Уверен, если бы на ваших глазах били человека, который не может защищаться, вы бы тоже не удержались от пощечины. Вы знаете мое отношение к дуэлям, но в данном случае Олексин прав.
– Да? – Скобелев недовольно посопел, размышляя. Потом вдруг улыбнулся. – В семь часов у них рандеву? Ну что же, все должно быть по правилам.
Со временем Олексин ошибся: в семь утра в низине было еще темным-темно. Однако они с Млыновым приехали точно, а вскоре пожаловала и противная сторона: оскорбленный поручик Сампсоньев и его секундант, крайне недовольный всем происходящим.
– Господа, – сказал он, представившись. – Я прошу вас не по кодексу дуэли, а исходя из более высоких принципов немедленно примириться. Дуэль во время войны, да еще в расположении дивизии, чревата…
– Нет! – резко перебил Федор.
– Примирения не будет, – сказал Млынов. – Извольте, господин секундант, пройти со мной и определить места.
Федор вспомнил о Владимире, но это не вывело его из того спокойствия, в котором он пребывал. Оно даже пугало его, это спокойствие, ибо разумом-то он понимал, что поручик стреляет лучше.
«Уж не к смерти ли этот покой?» – подумал он, но и подумал-то между прочим, вскользь, по-прежнему не ощущая никакого волнения.
Вернулись секунданты. Олексину выпал второй номер, и он, взяв у Млынова револьвер, пошел на позицию, чавкая сапогами по болотной топи.
– Готовы? – спросил секундант.
– Готов, – отозвался Олексин.
– По команде начнете сходиться. После первых трех шагов имеете право стрелять.
– Простите, первый выстрел за мной, – сказал поручик. – Я – оскорбленное лицо.
– Нет уж, это вы простите, – ворчливо сказали из редеющего тумана: к дуэлянтам подходил Скобелев. – Оскорбили вы, поручик. Оскорбили дивизию, в которой по недоразумению числитесь, оскорбили мундир, офицерскую честь, боевого товарища. Вот сколько оскорблений, и вам лишь ответили на них, съездив по физиономии. А так как прежде всего оскорблена моя дивизия, то стреляться вы будете со мной, ее командиром.
– Ваше превосходительство, – пролепетал поручик, – я…
– Не трусьте, – презрительно сказал Скобелев. – Я не претендую на первый выстрел. Олексин, где вы там? Идите сюда, а я пошел на ваше место. Кто должен подать команду, господа?
– Я, – машинально сказал секундант поручика. – Но это невозможно, ваше превосходительство.
– Отчего же невозможно? – усмехнулся Скобелев. – Подстрелить штатского возможно, а подстрелить генерала – уже невозможно? Эполеты мешают? Так не беспокойтесь, я – в сюртуке. Без эполет и даже без Георгия на шее. Млынов, прими пальто. – Он сбросил форменное пальто на руки невозмутимому адъютанту. – Надеюсь, вы не подсунули Олексину незаряженный револьвер?
– Я проверил, ваше превосходительство, – спокойно подтвердил Млынов.
Подошел Федор. Сказал недовольно:
– Простите, Михаил Дмитриевич, но вы поставили меня в ложное положение.
– Бог простит, – отрезал Скобелев. Он взял у Олексина револьвер, взвел курок. – Жду сигнала.
– Ваше превосходительство! – отчаянно закричал поручик. – Я не могу, ваше превосходительство!.. Не могу, не смею…
– В воздух выстрелить не смеете? – насмешливо спросил Млынов.
– Я так и думал, что вы – трус, – сказал, помолчав, генерал. – Слышите вы, бретер? Я при свидетелях называю вас трусом, недостойным носить офицерский мундир, – хотя бы возмутитесь, ответьте оскорблением, пригласите к барьеру. Ну?
– Я… Я не могу, – пролепетал поручик, опустив голову. – Поднять руку на вас…
– А на солдата можно? – вдруг бешено выкрикнул Скобелев. – Можно, я вас спрашиваю? – Он неожиданно вскинул револьвер, не целясь, выстрелил, и с головы поручика слетела фуражка. – Пуля в лоб тебя ожидала, мерзавец, и ее-то ты и испугался. – Он бросил револьвер секунданту. – Суд чести, Млынов, по обвинению в трусости. Возьми у него саблю.
Повернулся, пошел. Млынов торопливо сунул генеральское пальто Олексину, кивком послав его следом. Федор нагнал Скобелева, на ходу набросил пальто на плечи.
– Наденьте, Михаил Дмитриевич, сыро. И позвольте заметить, что вы скомпрометировали меня, и мне остается лишь покинуть вашу дивизию.
