– Смысл, жизнь, – вдруг странным резким голосом перебил князь. – В жизни нет никакого смысла, потому что нет самой жизни. Жизнь – всего-навсего смерть, растянутая на неопределенный срок. Попробуйте поискать смысл в смерти – это куда плодотворнее, Макгахан.
Корреспондент помолчал, с грустью глядя на князя, по-прежнему нервно метавшегося по комнате. Опыт не удался, и Макгахан тут же отбросил его, заговорив куда серьезнее и тише:
– Друг мой, мне довелось повидать такое, чего не в силах описать и куда более талантливое перо, чем мой корреспондентский карандаш. Поверьте, я не из породы равнодушных, а тем паче – толстокожих: события, свидетелем которых я был, сократили мои дни на этой земле. Да, в каждом из нас сидит зверь. Сидит на цепи, откованной веками цивилизации. Но парадокс заключается в том, что, если человек сам спускает этого зверя с цепи, общество дружно объявляет его уголовным преступником, стоящим вне закона. Но если этот же самый закон спускает с цепи зверя, то человек уже не несет никакой ответственности перед обществом: удобно, не правда ли? Мое отечество лихо сметало с лица земли индейцев, а ваше с той же лихостью расправилось с черкесами – это, так сказать, видимые следы зверя. А вот когда очаровательная, тонкая, вполне цивилизованная леди спокойно объясняет вам, что негры – полулюди, это уже следы невидимые, следы следов. Это уже результат всей системы управления государством, открыто или подспудно воспитывающим национальную обособленность и неприятие других народов.
– Вы пытаетесь оправдать убийц?
– Я не оправдываю убийц, я хочу понять, почему человек становится убийцей и нет ли в этом нашей общей вины.
Насекин перестал метаться и остановился перед Макгаханом. Помолчал, в упор глядя лихорадочно поблескивающими глазами.
– Как считаете, человек рождается в мучениях?
– Библия утверждает это, – улыбнулся американец.
– Библия утверждает мучения женщины, а я спрашиваю о младенце. Вы помните свою боль при рождении?
– Нет, естественно. Но, полагаю, не потому, что ее не было, а потому, что не было памяти.
– Значит, боль есть только тогда, когда есть память? Нет памяти – нет боли?
– Простите, князь, это софизм.
– Софизм, – задумчиво повторил Насекин. – Человек рождается, не ощущая боли, а умирает в мучениях – тоже софизм? Женщина, отдающаяся по любви, испытывает неземное блаженство, а при насилии – ужас, боль, отвращение: тоже софизм? Что есть смерть – последнее мгновение жизни или первый миг небытия: опять софизм? Не слишком ли много софизмов для того, чтобы выстроить закономерность, Макгахан?
Американец не спешил с ответом, понимая, что Насекин и не нуждается в нем. Ответ заключался в самих вопросах: оставалось лишь изложить то же самое, но в утвердительной форме. Нет, князь был не надорван – князь был сломлен: корреспондент окончательно понял это. Вялый, анемичный, всегда избегавший активной жизни, борьбы и страсти, утверждавший себя лишь ленивой снисходительной иронией, он не вынес, да и не мог вынести, первого удара. Макгахан отдавал себе отчет в беспощадности этого внезапного удара: оказаться не только свидетелем зверств башибузуков над мирными жителями, но и убить при этом насильника – испытание явно не по силам. Насекин не только видел убийц и убийства – он сам стал убийцей: совесть раздвоилась, разошлась на непримиримые полюса, и согласовать ее уже было невозможно. Эта раздвоенная совесть разрывала Сергея Андреевича изнутри, и Макгахан не знал, чем тут можно помочь.
– Хорошо бы вам переменить обстановку, князь, – сказал он, мучительно ощущая собственную фальшь. – Хотите посетить Америку? У меня добрых полторы тысячи друзей, и каждый с радостью примет вас. Новая страна, новые люди…
Князь улыбался. Корреспонденту показалось вдруг, что улыбается он так, как улыбался ранее: с бледной иронией. Это обнадеживало, и Макгахан оживленно, с юмором начал описывать свою родину, всячески стараясь заинтересовать Насекина. Князь продолжал все так же улыбаться, но спросил вдруг, перебив на полуслове:
– Вернемся к закономерностям софизмов, Макгахан? Вы не беретесь их сформулировать?
– Ох князь, князь, – сокрушенно вздохнул американец. – Дались вам эти софизмы.
