– Мы все – убийцы, – медленно, почти торжественно сказал Сергей Андреевич. – Все, Макгахан, без малейшего исключения. Убийцы – правители, бросающие народы, точно стаи волков, уничтожать друг друга. Убийцы – политиканы всех мастей, натравливающие эти народы. Убийцы – священнослужители, благословляющие войны и казни. Убийцы – вы, господа корреспонденты, и вы, господа писатели, возвеличивающие собственную нацию и уничижающие всех инакомыслящих. Убийцы – жены, ласкающие своих мужей, пропахших кровью, и дети, по неведению играющие с ними. Убийцы все. Все!.. – Князь торопливо вытер мокрое от пота лицо и продолжал уже спокойнее: – Это – констатация сущего, причина спрятана глубже. Всего одна причина, выступающая в разных обличьях: ложь. Человечество лжет, Макгахан, лжет привычно, убедительно и даже искренне, ибо разучилось уже говорить правду. Спро`сите почему? Да потому, что все, все до единого преследуют какие-то цели – будь то чин или должность, власть или слава, деньги или наслаждения. Потому-то и лгут монархи и президенты, чиновники и философы, верующие и атеисты, образованные и необразованные, мужчины и женщины: ведь при достижении цели не стесняются в средствах и ложь – лучшее из средств. И она стала единственной формой общения, доступной, понятной и принятой всем миром, и говорящих правду в лучшем случае объявляют сумасшедшими. Ложь есть величайшее достижение цивилизации, она совершенствуется из года в год и будет совершенствоваться всегда, постоянно, пока не уничтожит человечество, как ржавчина уничтожает железо. – Он замолчал, устало поникнув, ссутулившись. Помолчав, сказал тихо, почти умоляюще: – Я устал, очень устал, Макгахан. Извините, придется лечь.
– Может быть, позвать врача или сестру?
– Как всегда, ищете лекарство от всех болезней? Но вы мне уже прописали его: когда нет памяти, нет и боли, – князь грустно улыбнулся. – Я неуклюже шучу. Прощайте, друг мой.
– До завтра, князь. – Макгахан пожал вялую руку Насекина. – Я задержусь здесь и буду вашим частым гостем, если не возражаете.
– Бога ради, – вздохнул Сергей Андреевич, садясь на постель. – Мне всегда приятно видеть вас.
Корреспондент был уже в дверях, когда услышал тихий смешок. Оглянулся: князь, улыбаясь, смотрел на него.
– Знаете, какая забавная мысль пришла мне в голову, Макгахан? Смерть – последняя неприятность, которую человек доставляет своим друзьям. Неплохо, а?
– Слишком цинично для смеха, – проворчал американец. – Сочините что-нибудь поостроумнее – посмеемся вместе.
И, еще раз поклонившись, вышел из комнаты.
Добровольческий отряд братьев Рожных, оставаясь у переправ, все более превращался в санитарный кордон: участились случаи сыпного тифа, грозившего лавиной ринуться в Россию с обозами погонцев и эшелонами раненых. Не хватало медикаментов, палаток, дезинфицирующих средств да и просто обслуживающего персонала: вместо того чтобы разворачивать отряд, братья-близнецы все нерегулярнее и неохотнее пересылали деньги. Их подачек теперь еле хватало на самое необходимое, и Маша, собрав добровольцев, вынуждена была скрепя сердце объявить, что жалованья более не будет, а потому она никого не вправе задерживать. Многие санитары, два врача и некоторые из сестер милосердия ушли; оставшимся пришлось не только сортировать больных, не только ухаживать за ними, но и самим стирать грязное, усыпанное вшами белье.
Из Смоленска вернулась Глафира Мартиановна. Леночка была благополучно доставлена, обласкана, зацелована и без малейших проволочек принята в семью. Сама Глафира Мартиановна также была зацелована, снабжена на дорогу грудой провизии и посылок, множеством сентенций и одним категорическим приказом Маше: найти и немедленно вернуть в Смоленск Ивана. Маша и сама искала брата, но он доселе так и не появился.
– Не беспокойтесь, Мария Ивановна, обоз на внутренних маршрутах используется, – успокаивал Рихтер. – Коли транзит получат, так уж меня не минуют. Тотчас же и доложу.
Глафира Мартиановна спокойно восприняла проведенные Машей меры, признала их разумными, но сказала:
– Не спасет это нас, Мария Ивановна, деньги все равно нужны. По дороге слыхала я, что Рожных сейчас в Кишиневе. Справьтесь и, если там они, поезжайте и востребуйте.
Рихтер проверил телеграфным запросом. Слух подтвердился: братья-миллионщики добивались каких-то поставок.
– Газетками их припугните, газетками, – советовал он. – Эта братия не любит огласки.
Маша уже несколько дней скверно себя чувствовала, но никому не говорила. Ехать на свидание с братьями могла только она, поскольку являлась их доверенным лицом и начальницей отряда и, кроме того, лично знала одного из патронов. Владели ею и частные соображения: она ни на миг не забывала о Беневоленском и намеревалась добиться того, что ей было обещано. Маша хорошо помнила свидание в Москве с Филимоном Донатовичем Рожных, его отменную любезность, благовоспитанность и умную иронию, знала, что он спас от суда Аверьяна Леонидовича, и упорно верила, что их неприятности и затруднения основаны лишь на недоразумении и что при свидании все образуется само собой.
