– Если услышите окрик или выстрел, сразу падайте в снег, – сказал он Олексину в начале пути и более не разговаривал.
Они поднялись довольно высоко, когда Меченый впервые дал капитану передохнуть. И вовремя: несмотря на мороз, Гавриил взмок и жадно хватал воздух пересохшим ртом. Воздух здесь уже был пореже и поморознее; Олексин еще не приспособился к высоте – кровь часто била в виски, и кружилась голова. Опершись о палку, которой его снабдил Митко, капитан старался дышать глубже и реже, чтобы поскорее успокоилось сердце.
– Ты знаешь, каким путем он ходил в монастырь? – спросил Меченый.
– У Кирчо – свои тропы, – вздохнул Митко; сегодня ему было не до обычных шуток.
– Вы отдохнули, капитан? Пошли, нельзя остывать.
Ветер стал сникать, а тропа все круче забирала в горы. Митко старательно утаптывал снег, идти с каждым шагом делалось все труднее. Олексин, оступаясь и проваливаясь, упрямо шагал и шагал, хотя дышать было уже нечем и в голове тяжко стучали молоты. Меченый нагнал его.
– Посмотрите вперед: голая гора – вершина перевала. Вот там-то и расположен Курт-Хиссар, где нас ожидают турки.
– Надо обойти, – задыхаясь, сказал Олексин. – Можно ее обойти?
– Нужно, – вздохнул Стойчо. – Если расселины забило снегом…
– Рука! – вдруг крикнул Митко. – Рука у дерева!
Из снега торчала голая рука, примотанная к обледенелому суку. Из-под захлестнувшей ее ременной петли виднелся конверт. Митко уже торопливо разгребал снег.
– Это Кирчо, – задыхаясь, бормотал он. – Кирчо, командир.
Меченый попробовал вытащить из-под петли конверт, но ремень был затянут намертво. Стойчо достал нож, разрезал ремень, бережно развернул смерзшуюся бумагу.
– Да, это Кирчо. Читайте, Олексин.
Он отдал донесение капитану и стал помогать Митко разгребать снег. Гавриил хотел помочь, но Меченый сурово повторил:
– Читайте, капитан.
– «Курт-Хиссар: два ряда окопов, семь каменных укрытий для стрелков, – читал Олексин. – Правее его – редут Картал. Турки охраняют перевал шестью таборами и сотней султанской гвардии. Расположение: Курт-Хиссар – три табора, два орудия. Редут Картал – один табор, орудий нет. Резерв – в деревнях Текке и Карнари – два табора и гвардейцы султана. Командир Рафик-бей: служака из солдат. Смел, опытен, но недальновиден и в бою, как правило, решений не меняет. Схему обороны прилагаю, обходные тропы ищу. Здравко».
Олексин опустил письмо и впервые увидел окаменевшее тело Кирчо. Мертвые, остекленевшие на морозе глаза смотрели в упор на капитана, изодранная, окровавленная рубаха ярким пятном выделялась на чистом снегу, а нелепо и страшно заломленная, вывернутая в плечевом суставе левая рука указывала ввысь. На Волчью крепость турок Курт-Хиссар.
В соответствии с планом общего штурма Балканского хребта Западный отряд под командованием генерала Гурко на рассвете 13 декабря выступил в направлении на Софию. После неимоверно трудных десятидневных боев и маршей утром 25 декабря Кавказская казачья бригада первой вошла в Софию. В тот же день великий князь Николай Николаевич-старший телеграфировал военному министру Милютину:
…ВОЙСКА ОТ СТОЯНКИ И РАБОТЫ НА ВЫСОКИХ БАЛКАНАХ И ПРИ ПОХОДЕ ЧЕРЕЗ НИХ ОСТАЛИСЬ В ЭТУ МИНУТУ – РАВНО ОФИЦЕРЫ И НИЖНИЕ ЧИНЫ – БЕЗ САПОГ УЖЕ ДАВНО, А ТЕПЕРЬ ОКОНЧАТЕЛЬНО И БЕЗ ШАРОВАР…
Как бы там ни было, а жители Софии уже восторженно встречали разутое, раздетое, но победоносное русское войско. Отряд Гурко первым проломил забаррикадированную льдами, морозами и снегом дверь Балканского хребта; очередь была за отрядом генерала Карцова. Пока от него требовалась лишь демонстрация, чтобы сковать резервы противника и тем самым помочь отряду генерала Скобелева-второго прорваться Имитлийским проходом.
Первым эшелоном отряда, выделенным Карцовым для демонстрации, командовал подполковник Сосновский. Ему предстояло проложить дорогу основным силам, перетащить артиллерию, подготовить позиции на виду у неприятеля и ждать подхода остального отряда, навязав туркам огневой бой. До Княжевицких колиб эшелон добрался без особых трудностей по уже проложенной болгарами дороге; далее предстояло штурмовать кручи, снега и льды.
В ночь на 23 декабря никто не спал на биваке у Княжевицких колиб. Артиллеристы разбирали два девятифунтовых орудия, предназначенных к подъему на вершины. Стволы орудий укладывались в долбленые дубовые лубки, а передки, лафеты, колеса и прочее – на салазки. И в лубки, и в салазки впрягали волов и буйволов: пробовали, подгоняли упряжь, приноравливались. К каждой такой волокуше отряжалось по шестьдесят человек болгар, пехотинцев и казаков: волы должны были лишь удерживать тяжесть на крутых обледенелых склонах – тащить приходилось людям.
Монахи Троянского монастыря и местные жители под руководством саперов еще с вечера ушли торить дорогу: утаптывать снег, вырубать ледяные наплывы, убирать корни, камни и рухнувшие деревья. Казаки и пехотинцы получили патроны и сухарное довольствие на четверо суток; кругом трещали огромные костры, возле которых грелись русские и болгары, слышался смех, веселые голоса, гармонь.
