– Пиши подробную записку, Здравко. Тебе, Митко, придется еще раз сходить к подполковнику Сосновскому. – Он посмотрел на Гавриила. – Условьтесь о сигналах, капитан, будет так.
– Если атаку возглавит подполковник Сосновский, я не поручусь за ее исход, – помолчав, сказал Олексин. – Для такой задачи он слишком любит жизнь.
– Будет так, – сурово повторил воевода.
Когда Олексин узнал, что начальник штаба Цеко Петкова – Збигнев Отвиновский, он не только удивился. Засыпая на жесткой монастырской постели, он думал, как встретятся они: ограничатся ли одним рукопожатием или улыбнутся друг другу. Его отношения с Отвиновским в Сербии были настороженно-холодноватыми, но чем дальше отступало волонтерское прошлое, тем со все большей теплотой он вспоминал сдержанного поляка. Он понял истинную цену мужской дружбы, научился отсеивать мелочи, которые когда-то так его раздражали; тем более что Отвиновский первым шагнул к нему, первым обнял и первым прижал к груди. Правда, ни разу не улыбнувшись.
С той поры, сутками работая вместе, они так и не поговорили. Отвиновский был привычно сдержан, не любил душевных излияний, а Гавриил не хотел расспрашивать. Да и времени прошло достаточно, и то, что когда-то казалось важным и необыкновенным, уже утратило всякую новизну и исключительность. Дел было по горло, спали урывками, ели на ходу, и все помыслы их занимала предстоящая операция.
Обходной марш, на который рассчитывал генерал Карцов, требовал дорог, а значит и времени; это Олексин понял сразу. Настороженные турки умело заслонили все удобные пути, привычно закопавшись в каменистую мерзлую землю и с избытком обеспечив себя боеприпасами. Оценив это, начальник германского Генерального штаба фельдмаршал Мольтке предрек гибель всему русскому отряду, заявив:
– Тот генерал, который вознамерится перейти Троян, заранее заслуживает имя безрассудного, потому что достаточно двух батальонов, чтобы задержать наступление целого корпуса.
У турок было шесть батальонов, а отряд Карцова представлял собой лишь усиленную дивизию. По всем военным канонам выходило, что германский фельдмаршал прав: русские обречены были на неудачу, а их командир – на бесславное имя безрассудного генерала. Но у Карцова была третья сила, которую не учитывал начальник германского Генерального штаба и стойкость которой на собственном опыте ощутил представитель русского командования капитан Олексин, – вооруженный народ Болгарии. Этой силе не нужны были дороги – ей необходимо было лишь отвлечь внимание противника. Заставить его поверить в безрассудство русских командиров.
– Что же, это разумно, тем паче что Рафик-бей не любит менять решений в бою, – сказал Карцов, когда подполковник Сосновский доложил о решении Петкова. – Однако неприятель поверит в наш штурм только в том случае, если все – от нижнего чина до старшего офицера – будут биться с упорством. Значит, о том, что это демонстрация, не должен знать никто. Пишите приказ на генеральный штурм.
– Капитан Олексин просит начать атаку к ночи.
– Обоснуйте как-либо необходимость ночного штурма в приказе. И атакуйте до рассвета, пока Цеко Петков не проведет своих молодцов у турок под носом. Что же касается настоящего удара… – Карцов подумал. – Трех дней Петкову хватит?
– Сигнал – костер в ночь на двадцать седьмое.
– Значит, с зарею двадцать седьмого – штурм. Сообщите этот срок ординарцу Петкова.
Сосновский всегда был образцом строевого послушания, но на сей раз лишь задумчиво покивал головой. Молча собрал карты, молча поклонился.
– Присядьте. – Карцов походил по комнате, поглядывая на понурого начальника штаба. Потом сел напротив. – Понимаю ваше состояние, Илья Никитич.
– Я двадцать лет… – голос Сосновского дрогнул. – Капитан Олексин – опытный офицер, но обманывать собственных солдат…
– У вас есть иной план?
– Нет. И, вероятно, не нужно, план превосходен. Я ведь не в нем сомневаюсь, Павел Петрович, я в праве своем сомневаюсь. Я двадцать лет… – Подполковник вдруг спохватился: – Господи, дались мне эти двадцать лет! Только ведь я семьями дружен, у доброго десятка в кумовьях, детей крестил. Для Олексина – демонстрация, да так, чтобы турки поверили, а для меня… – Он замолчал. Чуть дрогнувшей ладонью расправил усы, встал, сказал тихо: – Все будет исполнено, Павел Петрович.
– Я знаю, что все будет исполнено, – вздохнул Карцов. – Садитесь, Илья Никитич. Неблаговидная роль вам выпала, однако что же делать, друг мой, что?
– Зачем же, Павел Петрович? – застенчиво улыбнулся Сосновский. – Хотите, чтобы я сам сказал, что случаются обстоятельства, когда офицер обязан не помышлять о собственной совести? Знаю я об этом, Павел Петрович.
– Простите меня, Илья Никитич, – тихо сказал Карцов, помолчав. – Бога ради, простите. Не для своей славы обмана требую – для славы и чести Отечества нашего. Простите.
